Дэвид Джеймс Шоу 
Шахта

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68821599
«Шоу, Дэвид Дж. Шахта:»: АСТ; Москва; 2023
ISBN 978-5-17-120883-7
Аннотация

Кенилворт Армс – многоэтажный жилой комплекс в центре Чикаго, приют для обездоленных, иммигрантов, тех, кто скрывается от закона, или у кого нет другого пристанища. Здесь останавливается мелкий преступник Круз, сбежавший из Майами от своих подельников, и Джонатан, порвавший с прошлым после неудачного брака. Только этот дом странный, в нем исчезают люди, его стены таят немало тайн, иногда кажется, будто они живые, будто в них пульсирует настоящая кровь, а в канализации и воздухопроводах обитает нечто такое, с чем не встретишься даже в самых страшных кошмарах. И когда у Круза начинаются проблемы с полицией и местным криминальным боссом, Кенилворт Армс меняется, он реагирует, причем так, что и непрошеных гостей, и местных жителей теперь ничто не сможет защитить.

Книга содержит нецензурную брань  

Дэвид Дж. Шоу
Шахта

David J. Schow
The Shaft

Copyright © David J. Schow
© Елена Вергизаева, перевод, 2022
© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Время не лечит раны; 
Оно лишь прижигает рубцы 

Один

Чикаго – ад, и в аду сегодня дьявольски холодно.
Бонер снимает колпачок с серебристого жирного маркера. ОТРЯД СМЕРТЬ ПАНКАМ БОНЕР А#1 – выводит он на окне электрички, перекрывая другие надписи.
Бездомная, лишь отдаленно напоминающая женщину, в ужасе смотрит на него из дальнего конца вагона. Глаза похожи на черные влажные зерна, тело – моток из шарфов и дырявого тряпья, найденного на помойке. Она впопыхах собирает свои пакеты и шуршит в направлении двери, пока пишущий на окнах парень не заметил ее и не сделал что-нибудь. Ей с трудом удается повернуть ручку двери между вагонами, при этом удерживая мусорные пожитки: в электричках ничего не работает, как надо.
Бонер делает замысловатую подпись. Его отличительный знак. Новые вагоны отделаны антивандальным японским алюминием. С его поверхности без проблем смываются чернила, краска, да почти всё. Перехитрить прогресс – это всегда весело.
Он уже выкинул из головы бомжиху. Она не представляет ни материального, ни спортивного интереса.
Как алкаш, валяющийся в своей блевотине. Ни барахла, ни бабла. Бонер чувствует запах соляной кислоты и переваренной зеленой фасоли. Рвота смешивается с черной слякотью, размазанной по полу вагона. Довольно сложно не поскользнуться.
Никто не ездит на поздних электричках, если можно этого избежать.
Вагон за вагоном поезд поворачивает на перекрестке, отряхивая с себя хлопья снега. Бонеру кажется, что он слышит, как щелкает электричество. Флуоресцентные лампы позволяют ему привести себя в порядок. Он всматривается в собственное отражение сквозь «пшелнах», кодовые названия банд и паутины трещин на поверхности окна. Снимает темные очки и надувает пузырь из жвачки.
Изможденный, тощий, с огромными аквамариновыми глазами с красной окантовкой – особенность, которая всегда поражает окружающих, привыкших к тому, что у ниггеров темные глаза. На голове – короткий ежик неопределенного цвета. Сквозь него на затылке проглядывают два параллельных шрама в форме полумесяца – сувениры на память о пережитом детстве. Тонкие запястья, длинные пальцы, короткие ногти. Только на мизинцах длинные, закругленные на концах. Кадык размером с шарик для гольфа. Несмотря на слои одежды, видно, что он долговяз, а его длинные усы говорят о том, что он еще не очень старый. Между передних зубов – три небольших отверстия. Улыбка Бонера – неприятное зрелище. Но он редко улыбается в поисках добычи.
Губу, разбитую в драке, пощипывает. Он не может ухмыляться, поэтому сохраняет нейтральное и застывшее выражение на лице. И горе тому, кто не заметит, зол он или взбешен. Сегодня на нем солдатские ботинки с красными шнурками и жилет Levi’s поверх байкерской куртки с треугольником из зеленой кожи на спине. Заклепки и цепи удерживают конструкцию. Он позвякивает при ходьбе, как оцелот с колокольчиком. Держись подальше – или будет больно. На фабричной джинсе написан загадочный девиз: КИСКА-УБИЙЦА D.R.I ГРОЗА ОБДОЛБЫШЕЙ. Никто не приближается, чтобы его прочесть.
Репутация Бонера хуже плохой.
Он ухмыляется своему отражению и сразу морщится от боли. Алая капля выступает из бордового струпа на нижней губе. На руках – перчатки без пальцев, так что он трогает ее голой кожей, щурясь, словно пытаясь разглядеть кровь. Затем проводит кончиком пальца по языку.
Мир вокруг состоит из черных царапин рельсов; темной снежной жижи, воняющей жжеными покрышками; ветра, воющего с озера Мичиган и снижающего температуру до минус двадцати или ниже; ярких вспышек третьего рельса в ночи и алкаша в отключке, лежащего в трясине своей блевоты. По мнению Бонера, Чикаго – классное место.
Он достает трубку для курения гашиша и зажигает комочек в медной емкости. Делает полный вдох и наполняет легкие густым дымом. Глаза пощипывает, по мозгу разливается чувство облегчения.
Курибельные, ширябельные, вдыхабельные – Бонер настоящий знаток благодаря участию в торговле. Он продает лучшее, только лучшее и всегда лучшее, потому что у него есть связи, репутация и скрытность. Тебе хреново? Если не знаешь Бонера, ты ни черта не знаешь. Он улыбается при этой мысли, на сей раз осторожнее. Губа не закровоточила. А холод помогает притупить боль.
Электричка громыхает мимо обледенелой таблички с названием района. От нее отражается свет. Только местные знают, что на ней написано ОКВУД и количество жителей, устаревшее на десять лет. Бонеру известно об Оквуде лишь то, что в этом зеленом пригороде живут трудоголики, которые тянут лямку с девяти до пяти в небоскребах, торчащих в центре города. Здесь старые дома. Многие построены Фрэнком Ллойдом Райтом . Бульвары и милые названия, дарующие чувство стабильности на рубеже веков. Слишком много церквей и слишком мало баров. Вообще-то, в Оквуде действует сухой закон. Это значит, что в местных магазинах не купить ничего, крепче пива. Бонеру кажется, что полки с напитками в холодильнике супермаркета напоминают смешного калеку. На карте Оквуд выглядит как мертвый прямоугольник, заполненный дорого́й недвижимостью и очерченный барами, алкогольными магазинами, ночными клубами. Его границей в буквальном смысле является разделительная полоса опоясывающих улиц. Право пить начинается и заканчивается на двойной желтой линии. Бонера это очень смешит. Как и всех местных владельцев магазинов с лицензией на продажу спиртного.
Но кто-то должен работать в местном магазине, и собирать мусор богачей, и служить подтверждением привилегированного положения, поэтому железнодорожные пути на Стейт-стрит являются еще одной разделительной линией Оквуда. На юге, с другой стороны от железной дороги, естественно, находится судомойня этого богатого дома. В каждом районе, независимо от престижа, есть квартал с дешевой арендой. И в Оквуде есть – это Гаррисон-стрит.
Бонер живет на Гаррисон-стрит. Это значит, что школа Оквуда – главный источник его дохода – находится в зоне досягаемости. Бизнес идет хорошо.
Он выпускает облако едкого дыма и решает врезать алкашу. Все равно скоро выходить. Быстрый смешок на прощание. Два шага – и он впечатывает ботинок пьянице в живот. Да. Тот издает тяжелый вздох. Уффф . Желчь пузырится из его вялого рта. В прохладном воздухе вагона от нее поднимается пар. Еще жив. «Чудеса», – думает Бонер.
Он пишет «СЪЕШЬ МЕНЯ» на лбу своей жертвы серебряным маркером и осторожно отходит, стараясь не запачкать ботинки блевотиной. На следующей остановке пора выходить. Он выбегает из вагона.
Насколько ему известно, никто, кроме него, не оставляет надписей на алкашах.
В три утра на станции «Гаррисон-стрит» ни души. Сюрприз. Стекло входной двери заменили промышленным пластиком, который пока на месте. Но одна створка приоткрыта из-за сломанного доводчика. Какой-то разозлившийся пассажир опять вырвал трубку таксофона. Бонер решает не проверять, нет ли мелочи в автомате. Зачем? У него при себе пять сотен наличкой, новенькими пятидесятидолларовыми банкнотами.
Этой ночью никто не ночует под крышей станции. Трупов тоже нет.
Бонер вдыхает остатки жизни из своей трубки и прячет ее. Тепло просачивается сквозь ткань кармана. Он хранит трубку в левом кармане джинсового жилета. В правом лежит мексиканский выкидной нож. В его белой костяной рукоятке спрятан семидюймовый вампирский клык, заточенный с двух краев. В нагрудном кармане лежит серебряный маркер и зажигалка Zippo. На поясе – несколько десятков ключей на цепочке и ремешок, к которому прикреплен бумажник на молнии с логотипом Harley Davidson. Сзади, за поясом, под слоями одежды, покоится большой армейский нож. Где-то в недрах кожаной куртки – моток колючей проволоки с ручками-кольцами на концах. Он продел душку своих зеркальных темных очков в прорезь для пуговицы. Металла на Бонере хватит, чтобы дважды свести с ума детектор в аэропорту.
Кроме пяти сотен баксов шальных денег, в байкерском бумажнике Бонера можно найти идеальную подделку удостоверения личности жителя штата Иллинойс, три адвокатские визитки (на всякий пожарный); кредитку American Express, выданную боссом, а также несколько поляроидных снимков. Вот Синдер сверху на Бонере, фокус смазан. Вот она раздвигает ноги прямо перед объективом. Вот она с бутылкой во влагалище, трахает смесь бухла с кодеином – напиток, сделавший ее такой фотогеничной…
Стоп-кадр: Бонер в одиночестве пробирается сквозь четырехфутовые сугробы к зданию на Гаррисон-стрит. Конец веселью. Он устал и хочет ссать.
Его дом – старинное четырехэтажное здание из красного кирпича, замаранное перхотью грязного снега. Толстые сталактиты мутного льда свешиваются с косяка восточной входной двери. Тень над ней скрывает гранитную табличку с названием: КЕНИЛВОРТ АРМС.
Бонер не возится с ключами. Восточная дверь обычно не заперта. Вот это безопасность. Холл здания ничем не отличается от улицы – так же грязно и холодно. Он замечает кусочки клейкой ленты с выдавленными именами на ячейках раздолбанных почтовых ящиков. Его имени там нет. Он проверяет почту.
На лестнице, ведущей вверх, пузырятся заплаты плесневелого ковролина пыльно-серого цвета. На второй и третьей ступеньке расползлось темное влажное пятно. Похоже на кровь. Ботинки Бонера оставляют вереницу следов до площадки второго этажа.
За ним по пятам через приоткрытую восточную дверь врывается ветер вперемешку с мокрым снегом, издавая стремный стон, который обычно раздается в ночные часы. Перекрытия старого здания скрипят от порывов ветра. Бонеру кажется, что он находится внутри парализованного умирающего динозавра. В квитанциях на арендную плату здание больше не называется «Кенилворт Армс». Задолго до того, как сюда заселился Бонер, дом выкупил корпоративный риелтор. Сейчас здесь всем заправляет грязный иностранец. На двери в его подвальный закуток весит табличка: «МЕНЕДЖЕР ЗДАНИЯ». Когда-нибудь владелец продаст дом или снесет его, освободив место для новой застройки. А до тех пор дух старого Кенилворт Армс будет сочиться сквозь щели. Бонеру это нравится. Он испытывает братские чувства ко всему, что выживает на задворках цивилизации.
Он слышит звук капающей воды.
Лифт в Кенилворте вызывает клаустрофобию и чувство опасности. Несколько недель назад он застрял на втором этаже, воняет лизолом и кошачьей мочой. Отсюда приходится топать пешком. Лестница, казалось, была спланирована не для этого здания. Чужеродная, слишком узкая, с острыми углами. Бонер достает до стен с обеих сторон лестничного пролета. Толстяк здесь застрял бы. Дешевая краска на стенах почернела от постоянных прикосновений.
В конце коридора второго этажа Бонер видит приоткрытую щель дверей лифта. Лампочка в сорок ватт внутри перегорела или, что вероятнее, кем-то разбита. Кроме запаха мочи, в воздухе витает густое зловоние жареной еды. Плюс аромат грязных носков, напоминающий Бонеру о тюрьме.
Еще один узкий лестничный пролет – и Бонер добирается до верхнего, третьего этажа. Технически подвальный этаж можно назвать первым, но это не отразилось на нумерации квартир.
В коридоре третьего этажа, напротив приоткрытой двери лифта, стоит столик с консервной банкой, где пылится букетик искусственных цветов. Над ним висит овальное зеркало, которое чудом никто не разбил. Деревянный пол кряхтит, будто старик с недержанием. Телевизор бормочет без умолку, рекламируя салон по продаже подержанных машин.
Одна из желтых лампочек посреди коридора не работает. Бонер проходит сквозь тьму и поворачивает направо, мимо встроенных в стену дверей холодильников. Большинство дверей заколочено, но некоторые по-прежнему открываются. Они понадобились, чтобы доставщик льда не портил линолеум новеньких кухонь своим товаром.
Теперь двери холодильников не нужны. Больше никто не укладывает линолеум на пол.
Кенилворт Армс часто перестраивали, и теперь расположение комнат сильно отличается от оригинальной планировки. Сегодня это запутанный лабиринт из так называемых студий и однокомнатных квартир, испещренный заколоченными дверьми; окнами, забитыми фанерой или заложенными кирпичами, и стенами, расположенными под немыслимыми углами в неожиданных местах. Чтобы попасть в квартиру 307, Бонеру нужно отпереть две двери. Первая сделана из тонкого мазонита и на несколько десятков лет новее, чем винтажные панельные двери на входе в здание. За ней находится бывший общий коридор большой двухкомнатной квартиры. Когда дверь открыта, она полностью перекрывает узкий проход. Бонеру приходится проявить чудеса ловкости, чтобы закрыть ее за собой. Следующая закрыта на дешевую ручку-защелку – чисто для показухи. Бонер может открыть ее с помощью расчески. За дальней дверью живет пухлая жилистая женщина, которая держит кошек и работает телефонисткой на полставки. Бонер так думает. Он никогда не удосуживался спросить. Ради чего? Для большинства жильцов этот дом – перевалочный пункт. Отсюда либо переезжают в районы побогаче, либо оказываются в мрачном забвении.
Соседке Бонера досталась половина оригинальной квартиры, с кухней. Ему же – другая половина, с ванной комнатой.
Можно сказать, что повезло. Страшно представить, что она использует в качестве ванной. А Бонер, в свою очередь, не любит готовить. Вместо кухни у него есть дополнительный шкаф. Судя по высоким угловым окнам, выходящим на перекресток Гаррисон и Кентмор, ему также досталась комната, которая раньше была гостиной.
Бонер открывает дверь в свою квартиру, прилагая усилие. Она сегодня невероятно тугая, словно дверная рама уменьшилась на дюйм со всех сторон.
В квартире настенный выключатель издает лишь щелчок. И еще щелчок. Фергус, менеджер здания, опять дурью мается и включил слишком много электроприборов. Распределительный щиток – в подвальном коридоре, рядом с прачечной. Электричество вырубает слишком часто, и чаша терпения Бонера переполнилась. Но прежде чем разобраться с этим, он должен отлить. Бонер считает, что из-за наркоты размер его мочевого пузыря уменьшился до пачки из-под сигарет.
В квартире воняет. Аммиаком, или тухлым бургером, или канализацией. Супер. Если канализационные трубы замерзли, то их придется разморозить с помощью огня. Если проблемы с водопроводом и электричеством связаны… ну, может, все здесь взлетит на воздух к завтрашнему утру. Пожар наверняка подпалит всем жильцам задницы.
Аквамариновые глаза Бонера привыкают к темноте, пока он двигается вглубь квартиры. На противоположной стене он видит белые матовые прямоугольники штор, подсвеченные люминесцентной комбинацией уличных фонарей и снега. Бонер может различить в темноте очертания кровати, шкафа, бумбокса и даже маленького электрообогревателя, подключенного к временно бесполезной розетке.
Ванная комната освещена серебром рассеянного света. Бонер знает, что окно рядом с ванной не открывается во внешний мир. Свет, который он видит, похож на след от выключенной электрической лампочки, остающийся на сетчатке глаза, но слабый и холодный. Есть в нем что-то органическое, напоминающее тускнеющих мертвых светлячков или призраков.
Мочевой пузырь Бонера умоляет об облегчении. Он отодвигает душевую занавеску и расчехляет свой прибор. Решает нассать в ванную, чтобы не промазать мимо унитаза в темноте. Он смотрит вниз и не может различить струю мочи.
Ванная наполнена тьмой, словно черной водой. Интересно, это она так воняет? Ему кажется, что в ванной свернулась огромная какашка, от нестерпимой вони которой запотевают окна. И чего она ждет? Может, чтобы ее сфотографировали? Бонер вспоминает о своих поляроидных снимках.
У него вырывается смешок. Не успевает он утихнуть, как тьма в ванной приходит в молниеносное движение. Что-то откусывает и проглатывает палец Бонера и головку его члена.
Бонер падает на спину, струя мочи пульсирует вперемешку с кровью, ноги путаются в штанинах спущенных джинсов. На него накатывает острая боль. Он пытается ухватиться за что-нибудь рукой, но его конечность схвачена овальным ртом размером с мяч для американского футбола. Клыки, острые как иголки, скользят по связкам его запястья, перемалывая тонкие кости. За руку его притягивает к ванной, цепи на жилетке звенят, а кровь стекает вниз по рукаву куртки. Он не видит крови, но чувствует ее. Кажется, будто в член загнали нож для колки льда. Больше крови. Вспоминает свежую блевотину алкаша и как от нее шел пар.
У Бонера нет времени размышлять над своими ощущениями – через пять секунд он будет мертв.
Его ботинки отлетают в стену с грохотом, которого хватит, чтобы разбудить жильцов даже в подвале. Прежде чем он успевает закричать, его лицо поглощено чем-то холодным, шершавым и мягким, покрытым слоем скользкой слизи. Его последняя мысль о желе в банке с тушенкой. И воняет оно так же. Бонера засасывает внутрь.
Борьба окончена.

Два

Окна в междугороднем автобусе сделаны из какого-то прочного пластика. Царапины на его поверхности были выпуклыми и размывали огни уличных фонарей, одевая их в радужные короны. На этом участке пути огни безымянных городков попадались довольно редко. Ночь безлунная, за окном непроглядная темень.
– Нет.
Джонатан снял свои легкие наушники. Он ненавидел выключать музыку до конца композиции. Но задремал, и теперь его уши пульсировали. Останавливать музыку по собственному желанию – значит контролировать ситуацию. Если это делают за вас, вы слушаете коммерческую радиостанцию. Чувство сожаления, которое он испытывал, нажимая на кнопку «стоп», было тривиальным, но искренним. Tangerine Dream  умолкли посреди куплета. Джонатан переворачивал батарейки плеера. Долгая дорога – запасных нет: он плохо подготовился. Если хочешь сэкономить батарейки, лучше не засыпать, когда слушаешь музыку.
Звук движущегося автобуса просачивался в уши, незаглушенный и резкий. Автобус шел по крайней правой полосе с унылой скоростью 88 километров в час. Лампочка над местом Джонатана была выключена, и никто из пассажиров не выделялся в этот поздний час. Водитель напоминал робота: профессионал, который не проронил ни сло́ва после того, как произнес стандартную речь перед отправлением автобуса – о том, чего не следует делать на борту.
Все, что было: ночь, тьма, шум автобуса и Джонатан – теперь абсолютно один.
– Нет.
Он вспомнил последнюю ночь с Амандой.
Ужин с вином всегда вырубал их по будням. Они дремали около часа, прежде чем провалиться в сон. Джонатан думал, что раздел ее. Где-то после полуночи он проснулся и начал ласкать ее. Это превратилось в своеобразный ритуал.
Он придвинулся ближе, повернулся на бок и нежно просунул указательный и средний палец ей между ног. Аманда крепко спала на спине – у Джонатана это никогда не получалось. Он мог чувствовать ее дыхание и каждый удар сердца. Он начал тереть ее, задавая ритм и используя слюну в качестве буфера. Игра с периферией ее восприятия продолжалась около получаса, пока Джонатан не почувствовал, как Аманда переходит из фазы глубокого сна в стадию дремы.
Его первой наградой стал едва слышный стон. Потом она раздвинула ноги на прохладной голубой простыне, чтобы облегчить ему доступ. В этот момент давление и темп играли решающую роль.
Ее клитор набух под его пальцами и стал твердым. Она начала помогать ему сонными ритмичными движениями. Прошло еще пятнадцать минут. Джонатан смотрел на табло электронных часов, и через нее прошла дрожь приятного полусонного оргазма.
Теперь его указательный палец был внутри нее, и он отбивал ритм большим пальцем, бам-бам-бам , чувствуя знакомую дрожь ее вагинальных мускулов. Он видел, как ее пальцы сжали простыню, напряглись, затем расслабились, а тепло разлилось внутри ее тела. Пальцы рук и ног, горячий лоб, тело требует вдоха. Когда она перевернулась, подняв одну ногу, то была такой влажной, что пальцы Джонатана с трудом почувствовали трение о стенки ее влагалища.
К тому моменту его эрекция была невыносимой.
Он приподнял ее задницу чуть выше. Она была достаточно сконцентрирована, чтобы помочь ему. Чуть-чуть. Она выгнула спину.
– Не знаю, почему я так сильно люблю, когда ты делаешь так, – сказала она ему очень давно. До того, как они стали жить вместе. Когда они укуривались каждую ночь, без перерыва. Всякий раз, когда она говорила об этом, а она говорила об этом почти каждый раз, ее признание было приправлено чувством вины. – Не знаю, почему мне это нравится. Я просто… Просссто… – И ее слова тонули в шипении.
Аманда любила, когда в нее входят сзади – спина выгнута, лицо упирается в матрас, руки свисают. Ее великолепная попа высоко задрана по направлению к любовнику. Она не могла объяснить, почему эта поза ей нравится больше остальных. Дело было в чувствах, а не в логике. А может, ее мозг просто отказывался это анализировать. Иногда Джонатану удавалось уловить отдельные детали: его руки удобно и властно лежат на ее бедрах; оптимальная пенетрация; более свободный ритм оттого, что он входит прямо в нее, а не тяжело нависает сверху. Но самое важное – Аманда относилась к этому как к запретному удовольствию. Может, мама сказала ей когда-то, что хорошие девочки таким не занимаются. Или, хуже того, Аманда сама себя в этом убедила.
Джонатан так и не смог понять, за что Аманда просит прощения. Она нашла позу, которая делала ее безумно счастливой. Тысячам других людей это не удается.
Он вспомнил, как проскользнул в нее, первые несколько дюймов не потребовали никаких усилий. И последнее, что он ожидал услышать, это ее голос. Голос Аманды в полумраке, ясный и несонный, и он говорил ему «нет».
Аманде нравилось просыпаться в состоянии сексуального возбуждения. Он никогда не пользовался ее уязвимостью во сне. Ни за что. Если она так думала, то могла бы остановить его гораздо раньше. Она сама много раз набрасывалась на спящего Джонатана. Предрассветные часы были их излюбленным временем для занятия любовью. Это позволяло им поспать пару часов до самого акта, а сон после был по-особенному приятен и крепок.
– Нет.
В последнее время их постельная жизнь стала нерегулярной, шаблонной, иногда похожей на скучную обязанность. Внешнее отражение внутренних проблем, которые, Джонатан надеялся, никогда не найдут дорогу в кровать размера кингсайз, которую они с Амандой делили на протяжении двух моногамных лет.
Каким же дураком он был.
И вот он сидел в междугороднем автобусе, едущем на север, посреди ночи, с поистине олимпийским стояком, упирающимся в ширинку его джинсов. Еще и батарейки сели. Он был благодарен тьме, скрывшей его неловкое положение. Но он не был благодарен ночи, которая заставляла его бесконечно думать о последнем разе, когда он спал с Амандой… и не смог заняться любовью.
Это произошло именно в ту ночь, когда Джонатан надеялся наладить отношения.
Тем вечером их ждал вовсе не «адский ужин» – такое название они придумали для совместного времяпрепровождения в ресторане: ужина, полного натянутого молчания и вежливого пустого диалога. Нет. Тем вечером все шло как по маслу. Ни ссор, ни обвинений. Аманда даже рассмеялась раз или два. И он с болью подумал, что виноват в том, что смех пропал из ее глаз.
Дома он набрал для нее горячую ванну с маслом и ароматной пеной. Она погрузилась в нее по кончик носа и полчаса отмокала. Потом вынырнула и поцеловала его ртом, полным белого каберне. Когда она вылезла из ванны и пошла под душ, он присоединился к ней. Они натерли друг друга мочалкой, как делали много раз, и она вышла первой, чтобы поменять компакт-диск в гостиной. Он вышел из облака пара, закутанный в полотенце. Она надела свой любимый голубой халат из шелка. Ее влажные непослушные волосы были распущены. Подол халата касался пола, и рельеф ее тела, подчеркнутый тонкой облегающей тканью, не оставил бы равнодушным ни одного мужчину.
Они оба устали. Это разрядило обстановку. Она сказала ему лечь на живот, на прохладные голубые простыни, села на него верхом и сделала массаж спины сильными умелыми пальцами. Ее жесткие лобковые волосы игриво касались его задницы. Потом они поменялись местами. У нее был синдром Марфана, что выражалось в необычной подвижности суставов. Это ее постоянно беспокоило. Суставы при движении издавали щелкающий звук. Ее руки и плечи болели почти постоянно, и Джонатан боялся, что у нее начинается артрит. Через десять лет суставы будут опухшими.
Массаж был для нее способом показать, что он ей небезразличен, сказать: «Я все еще люблю тебя, несмотря на наши проблемы». А для него – способом узнать, как вести себя с каждой частью ее тела, как сильно можно давить, чтобы не причинить боль.
Потом они заснули в объятиях друг друга, и постороннего взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что они влюблены.
До тех пор, пока Джонатан не был наполовину в ней и не проскальзывал дальше в объятия ее пахнущего мускусом влагалища. До тех пор, пока она не сказала ему «нет».
– Нет, Джон, не надо. Мне больно.
Он остановился, сдерживая себя. Ему потребовалось бороться с собой, чтобы не превратиться в варвара-насильника – так сильно он ее хотел в тот момент. Он нежно раздвинул ее вульву большими пальцами и попытался еще раз. Без усилий. Она была влажной как трава после грозы.
– Нет.
Она резко опустилась вниз и отвернулась. Он физически ощутил ее отказ. Она не подумала о том, что ему больно, когда член загнут под таким углом. В тот момент не хотела причинить ему боль, но через минуту все изменилось.
Джонатан выдернул из нее член и почувствовал мокрую каплю на щеке. Его подлый член катапультировал каплю ее смазки прямо ему в лицо. Это было чертовски символично.
Аманда не хотела его. Точка.
И Джонатан вдруг понял, как смехотворно выглядит. Клоун на коленях, со стояком, похожим на ракетный снаряд. Только цели, в которую он должен попасть, нет.
Никчемный тогда, никчемный сейчас.
Откидывающееся кресло в автобусе было скользким и замаранным, как дверной косяк, за который хватался миллион грязных рук. В воздухе витал резкий запах дезинфицирующего средства. Он напомнил Джонатану о мужском туалете в мексиканском баре. Мерзотное место. В другой жизни он провел там неприятные полчаса, ухая в фарфоровый «мегафон». После того приключения он не брал в рот ни капли крепкого алкоголя. Нет уж, спасибо. Теперь пил только вино или пиво с лаймом, во время ужина. Сколько помнил ее, Аманда курила дурь, чтобы расслабиться. Джонатан опытным путем выяснил, что если он накуривался до головокружения, то сначала был гиперактивен, а потом чувствовал себя выжатым как лимон и следующие полтора дня болело горло. Ему абсолютно не нравились комбинации – гашиш, бонг, таблетки. Аманда была искателем, ей нравилось пробовать. Но она употребляла нерегулярно, в основном на вечеринках. Для Джонатана же сама мысль о вдыхании порошка через нос, чтобы почувствовать себя клево, казалась отвратительной. Его любимыми наркотиками были кофеин и белая смерть – рафинированный сахар. Он был кофеманом.
Аманда курила дурь, чтобы разрушить барьеры на пути к сексуальному наслаждению, которые она сама и создала. Она почти никогда не достигала оргазма с легкостью. Для этого требовались время и усилия обоих партнеров. Большинству ее бывших было плевать. Поэтому Аманда была уверена в своей фригидности и считала, что это полностью ее вина. Ей доставляла особое удовлетворение возможность обвинять и себя, и партнеров, и весь большой злой мир вокруг.
Джонатан злился на себя за то, что часто говорил, что ей нравится быть жертвой. Проявлял чудеса понимания – ничего не скажешь.
Трещина в их отношениях стала заметной, когда Аманда начала выкуривать косяк перед сексом. Вода точила мраморное надгробие, и наконец эпитафия стала нечитабельной.
В его мозгу мелькала галерея образов из прошлого. В основном, дурашливых. То, как она хватала его за задницу в супермаркете или просто говорила, какая у него симпатичная пятая точка. Та зимняя поездка на машине в Бирмингем, во время которой они на полном серьезе обсуждали рейтинг фильмов, а он просунул руку под ее рубашку цвета хаки и заставил ее соски обратить на себя внимание. Или то, как Аманда с гремлинской ухмылкой отсосала ему в четыре утра на ночном рейсе в Лос-Анджелес. То, как они хихикали и обжимались в примерочных кабинках в торговом центре. И их пошлые телефонные разговоры на работе. Торговля компьютерными серверами никогда не казалась Джонатану романтичной. Однажды вечером он вернулся домой в скверном настроении – его увольняли через два дня – и обнаружил в своей кровати Аманду, в сногсшибательной ночной сорочке из черного кружева. Она улыбнулась и сказала:
– Джонатан, сделай мне одолжение…
Вскоре они начали играть в семью.
Он очнулся. Автобус. Ночь. Он совсем раскис.
Конечно, дело было не только в сексе. Он так долго размышлял об этой стороне их совместной жизни, потому что их секс был чертовски хорош, а он так давно не занимался с ней любовью. И вообще ни с кем не занимался. По мере выгорания отношений они несколько раз придавались ничем не примечательным любовным утехам. Это продолжалось почти год, уныло и без всякого удовлетворения. Через какое-то время они перестали заниматься любовью и переключились на секс. Проблемы заняли место заботы друг о друге.
Теперь улыбки симпатичной официантки было достаточно, чтобы он выскочил из штанов.
Дело не в сексе. И ни в чем. Дело в… все это чертовски сложно и запутано. Любые попытки найти причину или виноватого опошлят все, что было между ними. И вот сейчас мысли об этом стали причиной невыносимой головной боли, словно в черепной коробке Джонатана один шлакоблок падал на другой. Боль поглотила левую сторону его головы, из глаза покатилась слеза, в носу засвербело. На лбу выступили капли пота. Боль была настолько сильной, что отвлечься от нее не получалось. Пора принять экседрин.
Он развернул свой рюкзак, который лежал на соседнем кресле, расстегнул большой карман и достал наполовину пустую бутылку газированной воды. У него осталось яблоко и несколько шоколадных печенин с кремовой начинкой, погребенных под коробками с кассетами и прочим барахлом: фотоаппарат Nikon, заправленный цветной пленкой; туалетные принадлежности, записная книжка, темные очки-авиаторы в очечнике. Он открутил крышку на бутылке, и та издала шипящий звук. Проглотил три белые таблетки не запивая. Четвертая застряла в горле. Он поднес бутылку к губам и почувствовал, как растворяется таблетка. Он закрыл глаза и постарался расслабиться.
Не-а.
Все извратилось. Все стало таким сложным. У их истории было столько начал и завершений, что ее невозможно уложить в логичное, связное, линейное повествование.
Однажды он позвонил Аманде на работу. Просто чтобы поболтать, услышать ее голос и узнать, как у нее дела.
– Я беременна, – сказала она между делом и повесила трубку.
После этого произошла ссора. Роковая и непримиримая. Она началась с разговора об аборте, зарплате и целесообразности, а закончилась туманными определениями того, что является развитием отношений двух людей. Аманда много плакала. Джонатан решил, что победил в споре.
Джонатан проиграл.
Она была сообразительной, осторожной и необычной. И Джонатана бесило, что главной целью ее жизни оказалось усмирить то, что делало ее уникальной, раствориться в приличном обществе и превратиться в одну из тех, кого его хороший приятель Баш называл жопорями.
А именно: люди, которые смотрели порноканалы и ходили в стриптиз-клубы. Люди, которые безответственно размножались и постоянно ныли о своем желании вернуться в форму. Люди, которые были уверены, что выигрыш в лотерею решит все их проблемы. Люди, для которых повышение качества жизни заключалось в покупке более дорогого пикапа. Люди, которые полагались на Бога в починке водопровода, исправлении своих недостатков, да и во всем существовании, потому что были слишком ленивы, чтобы решить свои проблемы самостоятельно. Люди, которые пили легкое пиво. Приверженцы массового сознания, расчетливо невежественные, представители низших духовных каст. Именно такие славные ребята в определенных обстоятельствах с удовольствием присоединяются к толпе линчевателей или бригадам книгосжигателей.
Жопари.
Аманду воспитывали по-другому. Дети всегда были частью ее сценария. Но с каждым годом перспектива материнства становилась все более туманной, «когда-нибудь, но не сейчас». Она провалилась в безвыходную панику. Какое-то время Джонатан всерьез задумывался о том, чтобы поиграть в папочку для маленького существа. Он испытал шок, осознав, что не испытывает отвращения к детям: крошечные человечки вызывали у него определенный интерес.
Но самыми интересными были чужие дети – за ними можно наблюдать, оставив отвратительные моменты за скобками.
Многие его друзья с жаром доказывали, что, когда появляются дети, жизнь меняется. Это неудивительно. Джонатан слышал в их речах нотки солидарности людей, попавших в западню и мечтающих заманить его туда же. Он спросил у Аманды почему. Ее ответ обжег как раскаленное железо.
– Потому что так поступают люди.
Для Джонатана это был не аргумент. Он не верил, что семьи создаются по чистой случайности, подобно тому, как первопроходцы строили дома не по собственному выбору, а из необходимости. Но это был не аргумент для Аманды.
В тот год у них начались проблемы с деньгами, и Аманда сделала аборт. Джонатан не знал, простит ли она его когда-нибудь.
У Аманды появился седой волос, потом еще один. Потом – растяжки на бедрах. Джонатан заметил признаки варикоза у себя на лодыжках. Он про них не говорил. Часики Аманды тикали. Замечала ли она появившиеся недостатки в зеркале? Этот вопрос превратился в игру, у которой не было победителя. Если он замечал, она обижалась. Если он притворялся, что нет, – она обвиняла его в невнимательности. А если он ничего не делал, сохранял нейтралитет, ее глаза молчаливо проклинали его еще раз.
Она перестала улыбаться. Любое предложение Джонатана разбивалось о стену отказа. Она окопалась и приготовилась к затяжной войне. Это раздражало и казалось ему ненужной тратой времени и сил. Он неохотно делал все, чтобы сохранить баланс в напряжении между ними. Никто не хотел отступать. На кону стояло эго каждого. Он вспомнил шутку о предохранителе с автоматической защитой, который уничтожает всю сеть и не выгорает сам.
Занятия любовью? Они превратились в кошмар.
Поэтому теперь классная задница Джонатана направлялась в Чикаго, с кассетами Tangerine Dream для музыкального сопровождения и таблетками от мигрени, которая забивала в его мозг хромированные шипы. Техас остался позади. Джонатан размышлял о конце. Той боли, которую ему причиняла Аманда одним взглядом или невозмутимым молчанием. Он с сожалением вспоминал, как они съехались – уверенно и без сомнений. Как слились в первобытное существо, доставляющее и получающее удовольствие. Как стали единым целым.
– Соглашайся на эту работу, – сказала она ему. – Давай. Поезжай, проведи время с Башем. – Джонатану показалось, что он услышал стук судейского молотка. – Ты ведь уже все решил, да? Может, хоть денег заработаешь. Ну и вали от меня, потому что я стала вести себя как стерва.
Временами Джонатан хотел ударить Аманду из-за ядовитой уверенности в ее голосе.
– Что ж… – Он раздраженно пожал плечами. – А как же ты?
– А как же я? Не надо ради меня идти на большие жертвы. – В тоне ее голоса слышалось: «Ты снова облажался, умник. Надо было спросить „а как же МЫ“. Видишь? На самом деле тебе наплевать».
Они знали друг друга слишком хорошо. Но почему-то использовали эти знания не для того, чтобы что-то исправить и укрепить отношения. Вместо этого они превратили их в самое мерзкое оружие.
И когда ты успела стать настолько наивной, черт возьми?  Парировал тоненький ехидный голосок.
Чикаго предлагал работу. Чикаго предлагал расстояние.

Джеффри Холдсворт Чалмерс Тесье – представитель новоорлеанских Тесье – был крепким и бородатым, с покатыми плечами и крупными зубами. Его мудрые золотисто-карие глаза излучали свет и постоянно впитывали окружающую обстановку, записывая ее на пленку ментального видеомагнитофона. Он был фрилансером в области графического дизайна, болтал без умолку и являлся лучшим другом Джонатана с момента их первой встречи во время заседания университетского киноклуба в 1977 году. Джонатан учился на архитектора, а Джефф проматывал стипендию факультета свободных искусств. Во времена студенческого распутства и игр в бильярд к нему приклеилась кличка Баш. Он все еще с трепетом относился к своему заметному южному акценту. В разговоре с Джонатаном Джефф назвал Аманду «печалькой». В мире Баша женщины приходили и уходили, но их всегда хватало. И пока вертится эта планета, Джонатан сможет пускать слюни, уткнувшись в его большое плечо.
Мужская дружба являлась ключевым понятием в системе координат Баша. Стоило ему посмотреть «Человек, который хотел быть королем»  или «Сердцееды»  с Ником Манкузо и Питером Койоти, и он сразу впадал в нирвану. Жизнь Баша не была отягощена браком, детьми, медицинской страховкой и перспективой превратиться в жопаря. Все эти треволнения никогда его не беспокоили.
«Так вали из города, доставь свою розовую попку сюда и давай вместе отхватим кусочек капитала Капры, мой мальчик». Он произнес это слово как «малчык», всегда так говорил. «Я занял не последнюю должность в „Рапид О’Графикс“ и могу влиять на решения руководства, излучая природное обаяние. Тебя примут на борт, как только я скажу. Рассматривай это предложение как первую ступень своей большой лестницы жизни. От Рональда Макдональда до шампанского „Дом Периньон“».
Баш даже оплатил билет на автобус.
Из Джонатана получился никакой торговец оргтехникой. В этом его с Амандой мнение совпадало. Ему понравилась идея работать в «Рапид О’Графикс» под руководством кого-то шумного и позитивного, каким и был Баш. С него хватит тлена и печали.
По крайней мере, так он оправдывал свое решение. Любой способ оправдаться превращал его в мелочного, эгоистичного и жестокого человека. История стара как мир: нам нужно расстаться ради нашего блага. Совет, который не сработал для миллиона неудовлетворенных клиентов.
Как выяснилось, в памяти Джонатана осталось одно-единственное событие. Событие, на которое он мог указать и сказать, что именно оно послужило точкой невозврата в их отношениях. Противное и едкое воспоминание, крутившееся в мозгу, кислотой выжигая все эмоции.
Автобус ехал на север, игнорируя маленькие города, один за другим. Впереди по курсу лежала граница штата.
Ноющая головная боль по-прежнему размывала зрение Джонатана. Он закрыл глаза, призвав персональную ночь. Слеза скатилась по его щеке. Он подумал о том, как ужасно поступил с Амандой – женщиной, которую все еще любил.

Три

Круз добежал до балконных перил как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чикита приземлилась лицом вниз на столик под зонтиком пятью этажами ниже, сломав его. Она промахнулась мимо бассейна на добрых три метра. Пока он не увидел ее мозги, размазанные по террасе, даже не подозревал, что у этой крошки они были.
До конца своих дней Круз тысячи раз прокручивал в голове это падение. В такие моменты у него щелкало в ушах и болела голова. Капитан «Восточных авиалиний» по фамилии Фальстафф объявил пассажирам рейса 737, что ожидается турбулентность. Нужно пристегнуть ремни. Круз сжал подлокотники. Один из них шатался. Он смотрел в иллюминатор на крыло самолета и думал, что или кто поцарапало двухслойный пластик снаружи. Может, ветер, бушующий на высоте в девять тысяч метров? Он представил себе жирных гремлинов, несомых воздушными потоками и совершивших этот акт вандализма.
Он подложил под шею подушку, проглотил таблетку аспирина и теперь размышлял о том, что каких-то шесть часов назад у него была чертовски беззаботная жизнь. И никаких мыслей о смерти, хотя это и было слишком оптимистично. Всего шесть часов назад на вечеринке у Рози…
Круз все еще видел падение Чикиты. Вниз, с переворотом, потом приземлилась на площадку у бассейна отеля. Рози кинулся к нему через весь номер люкс, хромая на обожженную ногу. Остальные гости вечеринки словно зомби еще не до конца понимали, что стряслось. Круз перегнулся далеко через перила; казалось, его тоже утянет вниз. Он широко открыл рот, и капля слюны упала из него по той же траектории, что и Чикита.
Вечеринка обернулась катастрофой.
– Круз, отойди от перил. Давай же. – Рози был спокоен как танк. Он разруливал проблемы Эмилио.
Рози схватил Круза за гавайскую рубашку, выволок его с балкона и затолкал в пустую спальню президентского люкса. По верхней губе и правой щеке Круза размазался кокс. Он был похож на панка в дешевом костюме Санта-Клауса, которому кто-то врезал левой. Пил и нюхал целый день. Теперь его глаза наполнились чем-то более определенным, и он был пьян этим ощущением. С трудом переставлял ноги, следуя за Рози.
Кто-то крикнул:
– И-ха! Где плетка?
Две другие спальни номера были заняты. В одной – пятеро, в другой – трое. Все потные, обдолбанные и трахались как кролики. Еще одиннадцать человек как завороженные смотрели одиннадцатый повтор «Звездных войн» на большом мониторе. Многие из них аплодировали представлению со стриптизом Чикиты. Кульминацией этого представления был ее прыжок. Он вызвал смешок, но сейчас половина из них вроде как забыла о ее существовании.
Густые блестящие волосы , думал Круз. Ее сережки из перьев. Эмилио заплатил за бриллиант в ее переднем зубе. Черные бразильские глаза. Все это размазалось по бетону при столкновении с ним на скорости примерно сто километров в час. Камень побеждает плоть.
– Рози, она… – Круз не мог собраться с мыслями. Он зажмурился, потом шумно втянул воздух носом, и по щекам покатились слезы. – Прыгнула, мать ее.
– Заткнись хотя бы на минутку. – Рози с отвращением проверил, чем заняты придурки в соседней комнате. Никто ничего не заметит еще минут пять. На экране зажглись фейерверки спецэффектов. Он захлопнул дверь и за три шага подошел вплотную к Крузу. Тот не моргая смотрел на закрытую дверь и не понимал, куда делся Рози.
Рози славился эффективностью. Он рывком повернул Круза к себе и отвесил ему две пощечины, отчего Круз отлетел к стене и ударился о нее, по его губе потекла струйка крови. Он потерял равновесие, но облачко кокаина, висевшее в воздухе между ним и Рози, поставило его на ноги.
– Идиот, – проворчал Рози. – Почему ты не держал язык за зубами? Что с тобой не так? – Он топнул здоровой ногой, затем взъерошил редеющие рыжие волосы. У него был идеальный загар бизнесмена. Ему требовалось выпустить злость, но на то, чтобы исправить хаос, было слишком мало времени.
– Гребаный кусок птичьего помета! Черт побери! – Еще одна пощечина, на этот раз слабая, как нашкодившему ребенку. – Какого хуя ты сказал Чики прыгнуть, хотя знал, что она достаточно тупая, чтобы сделать это?
– Я ей не говорил. – Мозг Круза потерял способность следить за происходящим. – Я взял ее на слабо́.
– Чудесно. Уверен, Эмилио это оценит. – Он отошел назад и, сложив руки словно для молитвы, начал обдумывать план. Круз видел по лицу Рози, как он расстанавливает приоритеты.
В любую секунду мог раздаться звук сирен.
– Ладушки. Пять минут на то, чтобы люди пришли в себя после зрелища мясного фарша на террасе, еще десять – на то, чтобы они поняли, с какого балкона она упала. Если, конечно, никто не пожаловался на шум вечеринки. – У него появился план. Он порылся в кармане дорогого итальянского двубортного пиджака и опустошил кожаный бумажник. Затем сунул толстую пачку банкнот с портретом Франклина в карман брюк Круза. Следом выудил ампулу, завернутую в кусок ткани, и раздавил ее под носом у Круза.
– О… блять! – Круз содрогнулся в конвульсиях и зажал нос рукой. Казалось, что в его носовых пазухах разгорелось пламя. Он чувствовал, что его череп вот-вот взорвется.
Рози отошел назад. Не хотел, чтобы на его туфли «Гуччи» попала блевотина.
Круз упал на колени, жадно глотая ртом воздух, а Рози продолжил:
– Копы перевернут все здание. Но не их тебе нужно бояться, а Эмилио. Знаешь, что произойдет, когда он приедет и найдет тебя здесь?
Снова пощечина. Круз поднял глаза. Ему было больно, но он пришел в себя.
Круз кивнул, его черные короткостриженые волосы колыхнулись в такт. Ясность сознания проехалась по нему катком.
– Один из придурков в комнате по соседству расскажет Эмилио, что это я сказал Чики… взял ее на слабо́ и она прыгнула. Тогда я полечу следом за ней с балкона.
– Мальчик мой, если ты настолько тупой, что будешь дожидаться Эмилио здесь, я с удовольствием помогу ему вышвырнуть тебя. Ты знаешь расклад. И знаешь, что будет.
Круз знал и кивнул.
Когда Эмилио увидит, что его игрушка номер один размазана по террасе косвенно по вине Круза, он будет в бешенстве. Эмилио ненавидел вмешательство в его сексуальную жизнь. Круз уже представлял, как он врывается в президентский люкс. С теплой сиськой в одной руке и холодным бокалом Chivas  в другой наносит ему первый удар. А потом невозмутимо смотрит «Звездные войны», в то время как его подручные ломают каждую кость Круза в алфавитном порядке. Вечеринка удалась бы на славу. И Круз вылетел бы из окна и слился бы с Чикитой так же, как арахисовое масло сливается с желе, когда роняешь бутерброд.
– Тебе нужно выметаться отсюда, pronto .– Рози не шутил. – Вытри лицо. Поймай такси внизу. Доберись до международного аэропорта Майами. Позвони мне. – Он достал одну из своих визиток. Круз знал, что на ней написано: Росс М. Вестервельт, консультант по бизнес-инвестициям. Рози нацарапал номер на обороте. Круз испытал абсурдное чувство гордости. Наконец он стал обладателем одного из секретных номеров Рози для чрезвычайных ситуаций.
Рози взглянул на свой Президентский Ролекс.
– Позвони ровно в пять. Ты успеваешь на самолет.
Казалось, время начало ускоряться, и Крузу это не нравилось.
– Рози, послушай меня, мужик. Она забралась на перила до того, как я успел ее схватить… и… я и не думал, что она прыгнет, серьезно. Но она приняла бог знает сколько дерьма, которое принес Телстар…
– Круз.
– …это дерьмо еще никто не пробовал, и ей от этой химии крышу снесло, если понимаешь, о чем я, и…
– Круз.
– Я же просто пошутил, Рози!
Рози снова его ударил, уже не так сильно. Круз все понял.
– Круз. У нас нет на это времени. И у меня нет времени читать тебе мораль. Ты мне нравишься. Ты – один из лучших дилеров, и мне совсем не хочется, чтобы тебя в асфальт закатали. У меня есть приятель в Чи. Там можно залечь на дно.
Рози был единственным знакомым Круза, который мог называть этот город Чи и не выглядеть имбецилом. В его устах такое название звучало естественно. Круз считал Рози старомодным, но при этом достойным подражания. У Рози была любимая присказка: «Когда тебя окунают в таз с дерьмом, постарайся его не вдохнуть». Как-то Круз поймал себя на том, что и сам начал ее употреблять. В его устах она тоже звучала естественно.
– Я успокою Эмилио. Через пару месяцев он остынет, и ты сможешь вернуться. Эмилио успокоится, когда у него появится новая сучка. Но прямо сейчас тебе надо сматываться, пока не окунули в таз с дерьмом.
Круз грустно улыбнулся:
– Не хочется его вдыхать.
– Не заезжай в свою квартиру, слышишь меня?
– Но Рози, как же мои вещи и…
Рози перебил его:
– Нет и нет. Даже не заезжай в магазин за газировкой. Никому не звони. Езжай прямо в аэропорт и не предпринимай ничего. Жди до пяти часов. Потом позвони мне. К тому времени я достану тебе билеты. И запомни: тебя здесь не было, даже если тупицы из соседней комнаты будут утверждать обратное. Они под кайфом, а я – нет. Тебя здесь не было. Мне нужно полчаса, чтобы придумать правдоподобную причину твоего отсутствия, но не волнуйся об этом. – Он снова взглянул на часы. – Наши первые пять минут истекли. А теперь вали отсюда, парень. Быстро!
Рука Круза нащупала карман, в котором лежала толстая пачка денег.
– Не тормози, – сказал Рози. – Вали.
Ни слез, ни сожалений. Круз просто тихо закрыл дверь за собой. Он же профи, в конце концов.

* * *

Когда пробило полночь, Круз уже был в аэропорту О’Хара. Стоял такой холод, что он чуть не отморозил себе яйца и думал, не совершил ли ошибку, оказавшись на этой чужой земле.
Он сделал глоток мутного кофе из автомата и обжег язык. Объявления по громкой связи звучали абсурдно. Религиозно-нейтральная воскресная утренняя служба пройдет в 06:30 в часовне на цокольном этаже. Выдача багажа находилась рядом с зоной вылета, откуда только что отправился рейс «Восточных авиалиний». У Круза не было с собой багажа, и он не представлял, куда податься. Он еще ни разу не убегал.
В этом аэропорту есть часовня, черт возьми. 
Он вспомнил, как ехал в аэропорт Майами на такси. Всю поездку нервничал и смаковал острый вкус паранойи – резкий, пучеглазый дистиллят всех страхов, которые у него накопились за двадцать один год жизни на этой планете. Он понял, что таксист заметил, как часто он оборачивается и смотрит в заднее окно, поэтому старался сидеть спокойно, вытирая потные ладони о штанины.
Он представлял, как телефон в его дуплексе звонит не переставая. На другом конце провода сопит один из парней Эмилио. Фантазировал, как толпа качков разносит его квартиру. Вот разлетается в щепки стол с профессиональными диджейскими вертушками и тонармом из углеволокна. Хрясь! Вот летят на пол компакт-диски. Хрусь-хрусь-хрусь. Брюхо его водяной кровати вспорото складными ножами. Плюх! Одежда методично разрезана на тонкие лоскуты. Коллекция рубашек работников заправок и рубашек для боулинга, с именами, вышитыми на красных овалах на груди… их больше нет. Гориллы Эмилио кайфовали от разрушения почти так же, как от изнасилований или убийств.
Все это случится, если в истории Рози будет изъян. Если Эмилио слетит с катушек.
Круз смотрел в глаза даме сердца Эмилио через размытое облако. Его реплика: «Ты достаточно глупа и обдолбана, чтобы прыгнуть вниз, Чики. Давай. Или тебе слабо?» Слова, которые за секунду изменили его жизнь.
Когда Боинг-737 оторвался от взлетной полосы, Круз пытался прикинуть высоту пяти этажей, с которой рухнула Чикита. Предельная скорость равнялась десяти метрам в секунду. Успела ли Чикита набрать ее до того, как ее неотразимая улыбка и соблазнительное тело превратились в мешок переломанных костей?
Пять часов. Его руки дрожали, когда он набирал секретный номер Рози. Реле в телефоне откликнулись на звонок; Рози ответил после одного гудка.
– Круз, ладно, слушай. Этот номер подключен напрямую к моему наушнику. Возможно, Эмилио установил жучки на стационарные телефоны, а у меня не было времени их поджарить ради одного звонка.
Однажды Круз видел, как технарь Эмилио проделывал этот трюк. Он пустил мегавольтный разряд по телефонной линии. Оборудование телефонной компании пропускает шесть вольт. Поэтому невозможно убить человека, если бросить в ванну телефон. Разряд сделал с прослушкой то, что паяльник делает с волосом.
– Билет первого класса ждет тебя на стойке «Восточных авиалиний». Он оплачен. Пришлось доставить его с курьером. Платил кредиткой через двухфазный фильтр, чтобы нельзя было отследить платеж.
– Первый класс? Ух ты, Рози, я…
– Не целуй мой зад. Других билетов просто не было. Сколько я дал тебе денег?
Круз никогда не врал Рози, особенно если речь шла о чем-то важном.
– Тысячу семьсот. У меня еще было двести сорок, когда…
– Хорошо.
Хорошо. Бах. Чикита ударилась о площадку у бассейна. Кровь окрасила сточный желоб. Ее волосы были похожи на корону из багровых водорослей, собравшихся вокруг расколотого черепа. Круз видел эту картину перед глазами снова и снова. Она не надоедала.
– Купи себе все необходимое. Не покупай ничего выпендрежного. Это сделает мой человек в Чи. Я позвоню, когда пойму, что ты улетел.
– На чье имя билет?
– Рамон Агилар, – произнес Рози по буквам. Крузу снова придется изображать мексикашку. – Запомнил?
Круз повторил имя по буквам.
– Теперь иди в сувенирный магазин и купи себе сумку, зубную щетку, туалетные принадлежности, сам знаешь. Не забудь бритву. Когда будешь в самолете, сбрей усы. Купи журналы и еще что-нибудь. Может, фотоаппарат, чтобы сойти за туриста. Не надо, чтобы кто-нибудь запомнил, что у тебя нет с собой вещей.
– Рози, я… – Похоже, у Рози был сценарий, который Круз должен запомнить ради своего учителя. Сказать следовало многое.
– Заткнись. Проверь свои карманы. Если найдешь наркоту или таблетки, смой их в унитаз. Не бери с собой на борт. Понял?
– Да, хорошо. – На шее у него висела ампула с одним граммом на золотой цепи. Он нащупал ее под рубашкой. Даже улыбнулся. Уверенность Рози позволила ему немного расслабиться.
– И выкинь из головы то, что произошло с Чикитой. Подумаешь об этом позже. Главное – запомни: тебя здесь не было.
– Что насчет других чуваков на вечеринке?
На телефонной линии послышалось шипение. Наверное, Рози въехал в тоннель на своем «порше».
– Главное – не давать им трезветь, – сказал Рози. – Я спросил, видел ли кто-нибудь тебя. Большинство удивились, как ты мог пропустить такую вечеринку.
Круз кивнул. Зомби херовы .
– Пока всё пучком, парень. Постарайся не облажаться.
Крузу не хотелось вешать трубку, чтобы разорвать связь с Рози. Он уже чувствовал себя одиноким и напуганным… а он еще даже из Флориды не улетел.
– Эй, погоди. Как зовут парня, с которым я должен встретиться в Чи? То есть в Чикаго.
– Не твоя забота. Он сам тебя найдет. – Круз почувствовал, как суровое выражение исчезает с лица Росса Вестервельта. – Только идиот наденет гавайскую рубашку в метель. Порви ее. Пролей что-нибудь на нее. Потеряй. Купи новую рубашку и куртку. Или теплое пальто, если найдешь. Когда прилетишь, жди в белой зоне, рядом с выдачей багажа, пока тебя не заберут.
Круз хотел вмешаться. Сказать что-то важное. «Спасибо» – все, что он смог произнести. И едва не расплакался.
– Будем надеяться, что никого не кастрируют из-за этой истории, парень. Всё, иди. Меня уже нет.
– Погоди.
Рози ждал на том конце провода одну секунду… две…
– Когда окунут в таз с дерьмом, постарайся не вдохнуть.
Послышалось фырканье, которое в других обстоятельствах можно было бы принять за смех. Затем связь прервалась.
Круз был готов играть роль тайного агента. Он ощутил разницу между чистилищем и раем, тигром и Дамой… третьим и первым классом. Ни за что на свете он не избавится от ампулы с кокаином. Это подарок от Рози, вместе с новеньким солдатским жетоном из чистого золота 96-й пробы. Он был не готов выкинуть его… или опустошить. Неподчинение в какой-то мелочи позволяет ощутить контроль над собственной жизнью. Круз решил не принимать никакого решения, пока не окажется на борту.
Он был счастлив, когда наконец услышал объявление о посадке пассажиров первого класса, сразу после федералов и детей. Остальные пассажиры (нищеброды) таращились на него. Он уже сидел в своем широком кресле и заказывал напитки стюардессе, в то время как они, пыхтя, протискивались по проходу, ища свое место. У стюардессы первого класса по имени Тони были ноги, ради которых любой мужчина согласился бы совершить убийство. Казалось, ее юбка короче, чем у коллеги в экономклассе. Тони без конца улыбалась, на любую чушь, любую глупость, любую банальность. У нее были такие идеальные зубы, что приходилось всматриваться, чтобы увидеть разделяющие их полоски. В передней части самолета напитки сервировали с льняными салфетками и в стеклянных бокалах, в отличие от бумажных салфеток и пластиковых стаканчиков эконома. Тони постоянно и с радостью подливала текилу в стакан Крузу. Он так и не дошел до дна. Когда последовал совету Рози и попытался сбрить усы в туалете, с сожалением заметил, что уже порядком пьян.
Самолет подпрыгивал на кочках турбулентности при вхождении в зону более холодного климата. Алкоголь, употребленный Крузом, лоб в лоб столкнулся с ударной волной адреналина, вызванной очередным воспоминанием о падении Чикиты. Он порезал верхнюю губу безопасной бритвой. При виде собственной крови в воняющей бытовой химией кабинке туалета на борту Боинга-737, Круз не выдержал и провел следующие пятнадцать минут, блюя в бездну забвения унитаза. Вонь освежителя воздуха отзывалась рвотными позывами даже после того, как он до конца опустошил желудок. Трясущимися руками Круз сделал две кокаиновые дорожки, чтобы привести себя в норму. Затем спросил Тони, нет ли у нее пластыря.
Конечно, есть. Сейчас. Улыбка. 
Из-за генов Круз не мог похвастаться растительностью на теле. Его грудь была гладкая, точно у среднестатистического японца. Поэтому то, что удалось отрастить усы, он расценивал как своеобразный триумф, хотя они не были массивными и не спускались ниже, к подбородку, и не переходили в бороду. Однако он все равно ими гордился.
Теперь их не стало. Они пали жертвой бритвы. Маленькое нечто превратилось в ничто. Еще один должок Эмилио, выданный чеком на предъявителя и выплачиваемый со счета гордости Круза.
Он вымыл и промокнул лицо, все еще бледный, с трясущимися руками. Зеркало не врало – он бледен как смерть, нужна сильная доза. Круз заклеил рану на верхней губе пластырем. Нижняя все еще болела от удара Рози. Тогда он был слишком под кайфом, чтобы чувствовать боль. Теперь ситуация изменилась.
Он рухнул на унитаз и потер лицо руками, чтобы вызвать прилив крови и вернуть ему хоть какой-то цвет. Удивительно, как его беззаботная жизнь оказалась поставлена на быструю перемотку. Если у Эмилио возникнут подозрения, жизнь Круза будет стоить меньше, чем дырявый носок на ноге алкаша.
Поймет ли Эмилио, почему Круз свалил из города? Нет, Рози обещал позаботиться об этом. Круз очень хотел иметь шанс перемотать день на начало. Вернуться в прошлое и изменить историю. Да и менять ничего не пришлось бы… кроме того факта, что тупая сука Чикита была бы жива, а он сейчас находился бы в Майами, вместо того чтобы болтаться в воздухе где-то над Теннесси.
Его гавайская рубашка была запачкана блевотиной. Он скомкал ее на микростолике из нержавейки. Затем промокнул подмышки, смазал их дезодорантом и натянул розовую футболку «Полиция Майами. Отдел нравов», купленную в сувенирном в аэропорту. Она была накрахмаленная и жесткая. В аэропорту невозможно купить одежду без слоганов или надписей. Он выбрал толстовку, которая гласила: «ЖИЗНЬ – СУКА, НО ПОТОМ ТЫ СДОХНЕШЬ». Вывернул ее наизнанку, чтобы были видны белые строчные швы, и натянул на себя. Подумал о жилетке из овчины, которую носил Борис Карлофф в фильме «Сын Франкенштейна» . Чем не начало тренда?
Он запихнул гавайскую рубашку в синюю нейлоновую сумку, купленную в аэропорту. На ней дешевой шелкографией было написано «КОМАНДА NIKE». Не хотелось ее выбрасывать. Неожиданно она приобрела для него сентиментальную ценность. Может, получится сохранить, сберечь и надеть, когда он наконец вернется домой… если все сложится хорошо.
Идея полета в обратном направлении казалась невыносимо соблазнительной. Иногда будущее похоже на удачный флирт.
Капитан Фальстафф объявил о снижении.
Чикаго. Они должны приземлиться в 22:45 по местному времени. Тони улыбнулась и проверила его ремень безопасности. У нее точно есть парень, красавчик-блондин и, возможно, тренер по карате. Круз подумал, улыбается ли она точно так же, когда он ее трахает?
Вообще, такие жизнерадостные люди занимаются сексом?
После приземления в аэропорту О’Хара, Круз осознал, что ему не очень хочется покидать теплый кокон самолета. Это будет означать разрыв еще одной связи с домом. Но в этом была и положительная сторона. С каждым сантиметром, на который Круз отдалялся от дома, Эмилио тоже становился дальше.
Он подумал, чем сейчас может быть занят Эмилио, и впустую попытался найти часы в незнакомом терминале. То, что удалось сохранить ампулу с кокаином и гавайскую рубашку, вызвало прилив абсурдной радости. Эти вещи подтверждали его идентичность, на случай, если он окончательно сойдет с ума.
Чикаго казался красивым лишь с высоты в десять тысяч метров. Во время снижения заплатки из снега и льда, которыми был испещрен ночной пейзаж, выглядели еще более зловещими. Он задавался вопросом, сколько раз обледеневшая взлетная полоса становилась причиной авиакатастрофы? Единственное препятствие, которое может замедлить скольжение огромного самолета, – это крепкое здание, полное людей. Вероятно, поэтому такие здания называют терминалами.
В Майами Круз потратил четыреста баксов на 35-миллиметровый фотоаппарат Minolta вишневого цвета. Теперь он лежал на дне сумки Nike. В больших аэропортах всегда были сувенирные магазины, а также более серьезные заведения, с астрономическими ценами. Упаковка батареек АА в них стоила в четыре или пять раз дороже такой же упаковки в обычном сувенирном. С помощью этого фотоаппарата Круз пронес ампулу с кокаином на борт. Он засунул ее в отделение для фотопленки и, проходя через металлоискатель, отдал фотоаппарат для ручной проверки. Без проблем.
Подумал, что когда-нибудь научится пользоваться фотоаппаратом. Чтобы было чем заняться.
Большинство пассажиров «Восточных авиалиний» испарялись, забрав свой багаж с карусели. Круз почувствовал беспокойство, обычное для авиапассажира: «Что, если служащий в зоне выдачи багажа попросит у него талон на багаж, который он взял с собой на борт?» Такого ни разу не было за почти сто авиаперелетов, но он каждый раз об этом думал. Странно. Круз улыбнулся проходящим мимо сотрудникам службы безопасности аэропорта – точно так же, как сделал в Майами, когда проходил досмотр на металлодетекторе. Кто, я подозрительный?!
Автоматические двери распахнулись, и Круз впервые ощутил воздух Чикаго.
Снег прекратился. Это позволило рейсу, которым летел Круз, прибыть вовремя. Снег, выпавший раньше, бульдозеры собрали в кучи вдоль припаркованных машин. Его цвет градуировался от белого до серого и грязно-черного в самом низу полутораметрового сугроба. В воздухе висел запах моторного масла. Ветер продувал Круза насквозь – сильный, холодный, гремящий тяжелыми раздвижными дверьми. Нерастаявшие снежные хлопья поднимались с сугроба и вихрем кружились в воздухе, словно белые песчинки. Во время полета по внутренней связи сообщили, что с учетом ветра теплоощущение в Чикаго – как при минус двадцати и становилось все холоднее. После первого вдоха Крузу показалось, что он залпом выпил рюмку неразбавленного спирта. Выйдя на улицу, он снова вдохнул воздух. Холод пробрался под толстовку. Волоски в ноздрях смерзлись. Они подтаяли при выдохе, но стали влажными и замерзли еще быстрее при следующем вдохе.
Круз и раньше видел, как его дыхание превращалось в пар. Две струи пара, вырывающиеся из его ноздрей, по густоте напоминали дым паровоза. Все это казалось странным и немного волнующим. Он прислонился к урне и начал изучать глазами автомобили у выхода. Температура урны равнялась температуре поверхности Луны, а прикосновение к ней было сравнимо с погружением голой руки в жидкий кислород.
Круз уже начал чувствовать себя потерянным и несчастным, когда сквозь снежную жижу прорвался безупречный «корвет» 1971 года и припарковался на свободное место у тротуара. Он был покрыт каплями воды, а из его выхлопной трубы шел пар, по цвету и густоте похожий на дыхание Круза.
Клаксон дважды просигналил. Круз нагнулся к окну и заметил собственное отражение в зеркальном стекле. Затем то опустилось, и он впервые увидел чикагского приятеля Рози по имени Баухаус.

Четыре

– Поглядите-ка, кого принесла нелегкая. Хоспади Иисусе, в автобусе для калек.
Джонатан слишком устал в дороге, чтобы быстро обернуться на голос. После нескольких часов в неудобном кресле его позвоночник напоминал букву S. Он ослабил хватку на рюкзаке и немного расслабился, как стрелок на Диком Западе – за мгновение до того, как был готов выхватить пистолет, чтобы пристрелить оппонента. На сей раз пистолет не понадобится. Этот голос был ему слишком хорошо знаком.
– Хотя, с другой стороны, Иисус был пожирнее. И пострашнее. – Тень, излучающая тепло, встала между Джонатаном и холодным воздухом, врывающимся через автоматическую дверь автовокзала.
– Хочешь сказать, про меня никогда не снимут кино?
Джонатан позволил себе улыбнуться.
– Только если «Топор любви» с рейтингом 18+.– Большие руки легли Джонатану на плечи и грубо их помассировали. – Хочу два билета прямо сейчас.
Джеффри Холдсворт Чалмерс Тесье развернул Джонатана, который был похож на марионетку в руках крупного мужчины, и заключил его в крепкие объятия, сопровождаемые похлопыванием по спине и несвязной приветственной болтовней. Джонатан увидел, как карие, словно у немецкой овчарки, глаза расширились, чтобы впитать образ давно не виденного друга. Лошадиная ухмылка Джеффри оказалась заразительной.
– Баш, чувак, – сказал Джонатан. Обнимая Баша здесь, в здании терминала, он чувствовал, что это – его семья. Баш достал из багажного отделения дополнительный багаж Джонатана – набитую оливковую спортивную сумку с красными кожаными ручками. Баш всегда был крупным, широкоплечим мужчиной с сильными руками. А в своем темно-зеленом пальто он казался еще больше. Под летящим подолом Джонатан заметил выцветшие черные джинсы и потертые альпинистские ботинки с ярко-зелеными шнурками.
– Давай, приятель. Если намереваешься дольше отираться возле этой помойки, я тебя пожалею и подкину мелочишки.
Эта фраза привела Джонатана в чувство, и он впервые осознал, где находится. Из мужского туалета впереди вышел чернокожий мужчина в видавшей виды куртке. Он шел босиком. Подошвы его ног пепельного цвета были изъедены морозом. Из толчка послышались резкие звуки, усиленные акустикой кафеля. Потом дверь захлопнулась и шумы смолкли.
На что бы он ни взглянул в здании терминала, его всюду встречала враждебность большого города, словно обитатели автовокзала не хотели быть замеченными. Слишком часто Джонатан ловил на себе этот взгляд за короткое время. Он чувствовал, что все взоры в этом вместительном помещении устремлены на него – чужака, постороннего, неместного, чистенького, в новых ботинках. Они смотрели на него не мигая и искали в нем недостатки.
– К черту этих придурков, – сказал Баш. – Половина из них сдохнет к утру. – Мужчина, вышедший из туалета, проплыл мимо них. – Разве я не прав, мудак?
– Дай денег домой позвонить, – скорректировал свой курс бомж, махнув рукой в сторону таксофона.
Джонатану казалось, что присутствие Баша вызвало у бомжа отторжение. Он не сводил глаз с его ног – окостеневших, гнилых, не подлежащих восстановлению. Если бы кто-нибудь в этот момент попросил у Джонатана денег, он бы не сдвинулся с места и продолжал смотреть как дебил. Ладно. Он был слишком вымотан. Заряд закончился. Пускай Баш защитит его от внешнего воздействия на какое-то время.
Джонатан потряс головой. Ощущение никуда не исчезло. У него было изможденное выражение лица невыспавшегося человека, которого только что разбудили.
– Привет, – сказал он.
– И тебе привет, – ответил Баш. – Добро пожаловать в ад. Здесь выход на парковку.
Он направился к огромной «тойоте» с цепями противоскольжения на колесах.
Баш. А почему Баш? В характере Джеффри придумывать что-то, не удостаивая логичным объяснением. Баш. Прозвище подходило этому крупному мужчине. У всех знакомых Джонатана была кличка… кроме него самого. Аманду он звал Печенькой, Зеленоглазкой или Роскошной, в зависимости от того, насколько сексуальным был их телефонный разговор. Короткошерстного терьера, живущего по соседству, они звали Собачья Морда, несмотря на кличку Док. Аманда звала своего кота Пупсиком, хотя его настоящее имя было не менее приторным. После элективных занятий по классической философии или антропологии в Университете Луизианы Джонатан коротал время в таверне Гризли, попивая пивко в компании Баша, Длинного, Гриба и Безумного Макса. А вот у самого Джонатана прозвища не было. В школе его звали Джонатан плюс первая буква фамилии, чтобы отличать от всех тесок в классе. Он прекрасно себя чувствовал среди всех Майков, Джеффов, Кэти и Дэбби, получивших свои скучные имена в эпоху чудесных шестидесятых. Ему повезло, что его не назвали Глифом, Рейнбоксом или Сативусом. И что его фамилия была удивительно прозаичной.
Просто Джонатан. Эй, дерьма кусок. Да, ты. 
Он думал, что у всех есть другое имя, альтернативная личность. Иногда удается разглядеть оборотную сторону человека, которого знаешь с ног до головы. Иногда эта сторона совсем неприглядная. Некоторые люди ни разу в жизни не сталкиваются с отвратительными чертами самых близких.
Баш говорил о пиве, периодически переключая скорость и подправляя ход, если машину начинало заносить на снежной жиже. Джонатан подключился к разговору.
– …можно сказать, интересные местные пивоварни неподалеку от города. Это единственное, что мне нравится в провинциализме. Местное пиво. Не дождусь познакомить тебя с «Тихоней».
– Кто она?
– Не кто, а что. Пиво. – Баш был хорошим комиком. Он сделал паузу, чтобы до Джонатана дошла шутка.
– Пиво «Тихоня»? – Джонатан не смог сдержать улыбку. Это было непривычно и почти больно. – Пиво «Тихоня»?
– Звучит по-дурацки, правда? – Баш ухмылялся как стендап-комик. – Ты же не ударился в религию с тех пор, как мы виделись в последний раз?
– Нет, я люблю пиво.
Вино было напитком, который Джонатан больше не мог пить. Он потратил несколько лет жизни на то, чтобы культивировать вкус к основным сортам вин. И гордился тем, что знает, какое вино к какому блюду выбрать в ресторане. Но не теперь. Он больше не пил вино, потому что…
– Надо познакомить тебя с пивом «Тихоня», – продолжал Баш. – Тебе будет смешно до усрачки.
Джонатан кивнул. Улыбка застыла на его лице как цемент. Нежное, бархатистое подводное течение воспоминаний утянуло его за собой и пыталось утопить снова. Из-за него он разрыдался в автобусе. Из-за него же не мог и слова сказать сейчас.
Джонатан больше не пил вино, потому что…

* * *

Это был один из их последних «адских ужинов», атмосфера была ужасной. Слишком много закостенелого молчания.
Джонатан всегда мог отличить женатые пары в ресторанах. Они не разговаривают друг с другом, больше сосредоточенные на своих тарелках, чем на глазах супруга. То же касается устоявшихся отношений – тех, которые на полной скорости несутся в канализационный отстойник испорченных человеческих эмоций.
Этот чертов ужин обойдется в пятьдесят баксов, без учета чаевых, подумал Джонатан. Аманда включила режим избалованного ребенка на полную катушку. Ей было плевать. И ни один из них не ощущал вкуса еды.
В тот вечер Аманда прошлась по всему списку: она стареет, она толстеет (не так ли?), она зарабатывает недостаточно. Джонатану плевать на то, что ее работа в ипотечном бизнесе не приносит достаточно денег и ситуация вряд ли изменится. Джонатану плевать на всё и всех, кроме него самого. Никто никогда не любил ее по-настоящему. И никто никогда не полюбит. Ей скоро тридцать, а у нее еще нет детей. Если бы она была небезразлична Джонатану, он давно что-нибудь бы предпринял. Она ненавидела свою чертову жизнь.
И, о да , Джонатану было плевать. Разве не так?
На этом утверждении следовало запротестовать. Ему было не все равно. И переживания испортили этот ужин.
Но она не слушала его, уверенная в том, что ему плевать. И, слово за слово, сообщила, что в последнее время часто думает о самоубийстве.
Аманда никогда не говорила об этом вслух, но обвиняла Джонатана в том, что он распял ее на кресте, который она ненавидела. Аманда терпеть не могла, когда ее в чем-то обвиняли, даже если была в этом виновата.
Он знал, что она скажет потом.
– Ты не хочешь выслушивать все это дерьмо, Джонатан. Почему не скажешь, чтобы я валила к чертям собачьим?
Слишком просто. Именно этого она и хотела. Если она вытянет из него эти слова, то вина за прекращение их отношений будет лежать исключительно на нем. Еще одна маленькая смерть. Образ враждебного и уничтожающего все вокруг мира в глазах Аманды получит новое подтверждение, если ей удастся довести до кипения такого терпеливого человека, как Джонатан.
Аманда постоянно бросала курить, щелкала суставами пальцев и ковыряла болячки, пока они снова не кровоточили.
Джонатан никогда не позволил бы ей так легко вывести его из себя. Гнев не решит проблемы. Он сказал ей об этом.
– Здорово. Ты хочешь сказать, мне доставляет удовольствие выводить из себя того, кому я небезразлична. Просто великолепно.
Он сжал руками воздух. Все равно что собирать компьютер из эктоплазмы. Опять слезы.
«Нет», – ответил он. Но кажется, что ее удовлетворило бы, если бы жизнь на самом деле оказалась такой беспросветной, какой она себе ее представляла. Аманда подпитывала свое несчастье, потому что для нее это чувство было знакомым. И вести себя как стерва легче, чем что-то делать. Он ждал, что она, как обычно, огрызнется: «Забудь, Джонатан. Это же неважно, правда? Тебе плевать, ты не понимаешь и никогда не поймешь».
Вместо этого она выплеснула белое бордо из бокала ему в лицо. Вероятно, пересмотрела сериалов и решила воспроизвести дешевую мелодраму.
Он не успел прийти в себя, а она выбежала из ресторана. Все разговоры смолкли.
Белое вино стекало по его лицу, жгло глаза. Он слышал удаляющиеся шаги Аманды. Все смотрели на него. Где-то за спиной раздался короткий женский смешок. Потом вокруг зашептали, но без тени сочувствия.
Он не позволил Аманде взять верх. Поздравляю. Ты победила. Это важно, черт возьми. 
Джонатан вытер лицо. Официант принес ему чистую салфетку. Он заказал капучино. Может, лучше остаться здесь, пока свидетели драмы не закончат свой ужин и не разойдутся по домам. Пять минут спустя он почти высох и перестал краснеть. По вкусу капучино напоминал барий. Джонатан оставил щедрые чаевые.
Весь путь домой он проделал пешком. Пятьдесят минут, на автомате переставляя ноги, думал, размышлял и наконец пришел в ярость.
Когда попытался открыть дверь своим ключом, обнаружил, что та закрыта на цепочку. Он улыбнулся. Затем ударил дверь ногой, вырвав цепочку вместе с болтами, которыми она была прикручена.
Наверное, Аманда ждала, что он виновато замедлится у двери в спальню. Они обменяются красноречивым молчанием или еще более бесполезными извинениями и продолжат разрушать жизнь друг друга.
Но Джонатан не остановился на пороге.
Он схватил ее за горло, сжав шею с такой же уверенностью, с какой ее влагалище сжимало его член. Вспоминал времена, когда после ужина они занимались любовью, смеялись, дурачились и боролись друг с другом. Аманда попыталась вырваться, но он был сильнее, а она находилась в невыгодной позиции.
Затем ее испуганные глаза заметили то, что было у него в руке. Он взял это на кухне.
Джонатан никогда не бил Аманду, не собирался делать этого и сейчас. Она кричала, чтобы он отпустил ее. Затем увидела странный блеск в его глазах и замолчала ради своего блага – как кошка, попавшая в капкан и смирившаяся с собственной участью.
Джонатан знал, о чем думала Аманда: «Вперед. Делай, что задумал. Ты заплатишь пото́м. Своей виной».
Почти безучастно он спросил, что она о себе возомнила. Продолжая прижимать ее к подушкам, вылил на нее полуторалитровый кувшин ледяного рейнского вина. Оно выливалось из горлышка, образуя пену у ее носа и рта.
Аманда попыталась закричать.
Вот до чего все дошло. Он сделал ей больно в ответ на крошечные агонии, которым она его бездумно подвергала во время их разговоров. Она делала это рефлекторно, не желая зла. Реакция Джонатана тоже была рефлекторной: он действовал как робот – не человек. Это делал кто-то другой, нарядившийся в его шкуру.
Он сделал ей больно, потому что больше не мог доставить ей удовольствие. Любая эмоциональная реакция была лучше сухого вакуума стресса и медленного яда их разлагающейся любви.
Аманда глубоко втянула воздух, всхлипывая и дрожа на кровати. Джонатан намеренно оставил кувшин на комоде. Ей придется коснуться этой омерзительной вещи и прочувствовать воспоминания о своем унижении, даже если потом она просто выкинет посуду в помойное ведро.
Наконец Джонатан сорвался. В этом нет сомнений. Дверь захлопнулась, и они оказались по разные стороны. Время уходить. Только идиот – или еще больший мазохист – не понял бы этого.
По задумке, его месть была блестящей. Никогда больше Аманда не сможет взглянуть на бутылку вина, не вспомнив о своем унижении, в котором сама виновата. Но неожиданно эффект оказался обоюдным. Теперь вино и Джонатану напоминало о том, что он сделал с Амандой.
А пиво напомнило, что он больше не пьет вино.

* * *

– …Возможно, треть пригородов на востоке и юге Чикаго – так называемые сухие районы, представляешь себе? На одной улице можно купить алкоголь, а через пару кварталов его продажа вне закона. Местные копы звереют при виде открытой бутылки. Оправдание для народа – «достоинство». Но все дело в денежных потоках. Ты же знаешь: чувство вины, байки о вреде алкоголя – все это троянский конь. Все, чего они хотят от нас…
– Дань, – сказал Джонатан, вновь обретя дар речи. – Чтобы мы набивали денежками их карманы.
– В точку! Но я ни разу не был в «сухом районе», пока не переехал сюда.
– Что они предлагают взамен? Если нет баров и магазинов с выпивкой, что вместо них?
– Церкви, приятель. Куча апартаментов для Бога. Из-за постоянного звона колоколов по воскресеньям кажется, что ты попал в лабораторию Ивана Павлова. Единственный возможный рефлекс в этом случае – попасть в объятия к демону алкоголя.
– Который приходится покупать за пределами «сухого района», верно?
Баш ухмыльнулся. Джонатан редко встречал людей с такими крупными зубами.
– Ты уже понял, как все тут устроено, сынок. – Он ударил по тормозам и вывернул руль, чтобы не сбить псину, перебегавшую дорогу. Промокшая, лохматая, замерзшая и голодная собака бросила в сторону пикапа взгляд, полный паники. Она напомнила Джонатану бомжа с автовокзала. Кто знает, может, это была его потерянная шавка. Собаки часто становятся похожи на своих хозяев.
Ты снова бежишь. 
Он еще не рассказывал Башу об Аманде. Его реакцию легко предугадать. Ты кайфуешь от дерьма этого сорта, сказал бы он. Старый добрый Джонатан размякает и говорит: нет, ты вовсе не ведешь себя как стерва , сказал бы Баш. Ты постоянно наступаешь на одни и те же грабли.  Затем он напомнил бы, что сам уже много лет не испытывает чувства вины. Вины не существует, сказал бы он. Это чувство слишком дорого обходится, и ты ничего не получаешь взамен , сказал бы он.
Не говоря о том, что побег от Аманды мог означать что-то еще. Побег может быть своего рода очищением, декларативным актом. А еще – трусостью, детской реакцией на проблемы взрослых.
Автомобили, погрязшие в снежной массе, сигналили во тьме. Вода размывала свет уличных фонарей в яркие вспышки одного цвета.
Джонатан начал инстинктивно тереть ладони о штаны. Прочь, проклятое чувство вины . Его ноги в ковбойских сапогах буквально жарились. Баш включил печку в машине на полную.
Улицы, проносившиеся за окном, были темными, обледенелыми, зловещими. Мотор тарахтел, дворники скрипели, Баш не отрывал глаз от дороги.
Джонатан прочистил горло, которое, казалось, смазано двойным слоем липкой грязи.
– Кстати, как называется район, в котором можно купить алкоголь? «Мокрый район»?
– Хо-хо-хо. Тебе здесь точно понравится. Насколько я помню, в газетах такие районы называют «депрессивными кварталами». Они тянутся до Дивижн-стрит. В них полно заброшенных полуразрушенных зданий. Словно власти хотят подчеркнуть свою цивилизованную тягу бороться с упадком городских окраин.
– Хотят уменьшить масштаб?
– Абсолютно точно. – Баш потер губу указательным пальцем, изображая чистку зубов. – Ты знал, что, когда алкаши замерзают до смерти, они чернеют? Неважно, какого цвета была их кожа при жизни. Стремно. Как кости при раскопках. Каждую весну после оттепели находят около сотни трупов. Тех, кто сидел на автобусной остановке или на бордюре, попивая стеклоочиститель или этанол, а их занесло снегом. Когда снег сходит, в сточных желобах постоянно видишь их одежду. Некоторые трупы вымывает из того, что было на них.
Одного взгляда по сторонам было достаточно, чтобы понять – снег здесь мог похоронить или стереть практически что или кого угодно. Джонатан видел безликие дюны снежных сугробов недельной давности, из которых торчали бамперы автомобилей. Иногда снег, будто лавина, поднимал автомобиль. Было несложно представить себе трупы, незаметно погребенные под огромными белыми сугробами.
На поверхности улиц – серая жижа. Черный лед. Замерзшие лужи цвета масляных разводов. Вафельные отпечатки протекторов тысяч шин. Кривые клыки сосулек частоколом свисают со всех доступных карнизов и сочатся ядом грязной воды. Они раздулись, словно сталактиты, освободились от оков и упали на землю, чтобы стать частью замерзшей арктической топографии, а затем превратиться в пар и наполнить собой грязный воздух. И наконец конденсироваться, чтобы стать новыми сосульками.
– Как ты тут живешь? – спросил Джонатан.
– Главное – не выходить на улицу. И много бухать. – Машина с трудом преодолела первый из нескольких узких поворотов. – Непривычно наблюдать за местными, когда начинается сезон снегопадов. Они делают вид, что ничего не изменилось. И упорствуют в этом. Разъезжают на огромных машинах, скользя и врезаясь друг в друга на перекрестках. А выражение их лиц остается неизменным. Словно это Божий замысел, и они не в силах его постичь.
Баш решил не выезжать на скоростное шоссе, потому что там царил настоящий ад. Автомобили смешались в одну кучу, будто игрушки на полу детской. Замерзшие ряды задних фонарей напоминали безумную модернистскую скульптуру из неона: черный асфальт, проступающий двойными полосками из-под ледяного наста; полицейские проблесковые маячки, отражающиеся на сугробах всевозможными оттенками красного – от розового до пурпурного; морозно-голубые огни эвакуаторов; бриллиантовый блеск фар дальнего света, освещающих не тот путь. И на все это с небес падает белизна, как легендарное проклятие, посланное на смертных, которым пришло в голову путешествовать на автомобиле в такую погоду. Белизна, накрывающая все вокруг покрывалом: накрахмаленный саван мертвеца, бесцветные и бескровные останки, визуальное выражение абсолютной смерти.
Баш обратил внимание на пробки на скоростном шоссе и в свойственной ему манере заметил с горьким сожалением:
– Как я и говорил, все они стараются не обращать внимания на снег. Идиоты. И… мои поздравления. Только что завершилась твоя первая экскурсия по району Рассет Ран, и тебя не ограбили. – Следующую фразу он произнес голосом Рода Серлинга : – И не убили.
– Рассет Ран. Звучит так, будто кто-то переел мексиканской еды.
– Кстати, это твой первый «сухой район».
– Ах, вот на что они похожи. Я почувствовал нечто зловещее. – На самом деле Джонатан ничего не почувствовал. Просто пришлось к слову.
Улицы густонаселенных кирпичных домов сменились деревянными пригородами, соединенными между собой живописными дорогами, на которых освещение почти отсутствовало. Иногда вокруг были только деревья, тени и снег. Джонатан представлял себе горящие глаза ночных лесных обитателей. Они разглядывали дорогу и пытались понять, что за звери эти автомобили.
– В этой глуши полно дубов. – Баш все еще был в режиме экскурсовода. – Окленд, Окдейл, Ок Ран, Ок Парк, Оквуд . Могучий дуб, придающий потомкам бутлегеров и гангстеров фальшивый налет высшего класса. В подобных местах больше домов, построенных Франком Ллойдом Райтом, чем в любом другом регионе страны. Вообще, что касается домов – они здесь вполне крепкие. И не разваливаются, в отличие от исторических зданий в Новом Орлеане. Скоро домов, увешанных испанским мхом, вообще не останется – если ты понимаешь, о чем я.
Плюх!  Джонатан снова погрузился в свои мысли и вернулся к реальности после того, как пикап проехал по огромной луже, покрытой льдом.
– Прости, – сказал он, – меня вырубает. Слишком долго не спал.
– Ммм. Дорожная лихорадка. Классический случай. Тебя спасет глоток крепкого турбо-кофе из кофемашины дядюшки Баша.
– Или пиво «Тихоня».
Он жалел, что пропустил шутку Баша о пиве «Тихоня», занятый своими мыслями. Если он не будет давить, вероятно, услышит ее снова. Баш любил поболтать, особенно когда разговор касался его теории о том, почему этому гребаному миру скоро придет конец.
– Что за турбо-кофе?
– Санта-Клаус в соблазнительном обличье Камелы даровал мне кофемашину Krups Espresso Novo. Последняя модель. Я неделю потратил на то, чтобы понять, как взбивать молоко для капучино. Она, словно «Невероятно огромный человек» , залила молоком, будто спермой, всю кухню. Но теперь я неплохо справляюсь с насадкой вспенивателя. Мне приходилось пить все свои эксперименты – кофе слишком дорогой, чтобы его выливать. Торкало, пока я учился. Следующие пару недель я засыпал с трудом. Научившись варить эспрессо, я смешал свой первый хот-шот . Пропорция – четыре ложки кофе на две с половиной чашки воды, чтобы покрепче. Потом добавляешь шот «Бейлиса», шот «Калуа». Завершающий штрих, в зависимости от настроения – амаретто, или «Франджелико», или шоколад. Так рождается гибрид. Вуаля, турбо-кофе.
– Настоящий кофейный Франкенштейн.
– Оно живо-о-ое! – У Баша не очень получалось пародировать Колина Клайва .– Он сбивает тебя с ног и одновременно приводит в чувство.
Джонатану стало интересно, сколько порций турбо-кофе Баш успел выпить.
Пикап съехал с холма, на встречную полосу, и подрезал придурка, пытавшегося припарковаться на сугробе величиной с его французскую машину. Скорость была небольшая, обошлось без последствий.
– Эй, идиот, сначала получи права! – закричал Баш. – Или мозги! И научись водить! И купи американскую машину, черт возьми!
– Где мы сейчас? – Иррациональная паника завладела Джонатаном. Он понял, что в одиночку не найдет дорогу до автовокзала.
– Район Элмвуд-парк.
– Мокрый или сухой?
– Мокрый. Кажется.
– Слава Богу!
Он наблюдал за тем, как Баш ловко переключил скорость, чтобы замедлиться на повороте. Пикап с легкостью преодолел опасный ледяной участок дороги. Они повернули на боковую улочку. Аккуратные домики, перепачканные снегом, образовали две параллельные линии, которые пересекались где-то в бесконечно удаленной точке во тьме, за пределами поля зрения Джонатана. Пейзаж, достойный рождественской открытки. В каждом окне гостиной холодным светом горел огонь телеэкрана. Жизнь в холодильной камере морга, спокойствие обескровленной бело-голубой плоти, стабильность трупного окоченения.
Улочку, на которую свернул пикап, заблокировали два полуметровых сугроба. В тусклом свете они напоминали бетонную стену. Колея была наполовину погребена под свежевыпавшим снегом. «Тойота» двинулась вперед. Джонатан подумал, как тяжело обыкновенной машине преодолеть это препятствие. Все равно что бежать по пояс в воде. Баш переключился на первую скорость и выжал педаль сцепления, чтобы заехать на крутой пандус, ведущий на второй парковочный уровень. Парковка была открыта всем ветрам. Место, где припарковался Баш, на полметра торчало из-под крыши. Поэтому на капоте каждой стоявшей здесь машины имелся аккуратный сугроб.
– Вчера колеса вмерзли, – сказал Баш. – Просто ужас. Мне удалось выехать только с помощью домкрата. Я подвел его под днище, а затем выбил. – Он хлопнул в ладоши. Хлопок откликнулся эхом с дальнего конца парковки. – Невозможно ехать, если не прокручиваются колеса.
Когда Джонатан открыл пассажирскую дверь, порыв ветра чуть не захлопнул ее снова. Он посмотрел на дверь в недоумении. На второй попытке придержал ее ногой. Над ними высились пять этажей многоквартирного дома. Запотевшие окна озарял свет телевизоров.
– Приехали? – спросил Джонатан.
– Дом, милый дом. – Баш закатил свои карие глаза. – Добро пожаловать в ад.

Пять

– Добро пожаловать в рай, моряк. Ты же Круз, верно?
«Корвет» был покрыт по меньшей мере восьмьюдесятью слоями лака. Он выглядел так, будто его погрузили в жидкое стекло кроваво-красного цвета. Круз попытался заглянуть внутрь через щель приспущенного окна.
– Меня зовут Баухаус, и я терпеть не могу находиться рядом с отребьем. – Голос вылетел через щель вместе с облаком теплого воздуха. – Ты меня понял? Залезай, пока яйца себе не отморозил.
Круз швырнул сумку Nike на пол салона и сам втиснулся на пассажирское сиденье. На резиновом коврике образовалась лужа. Его волосы намокли в теплом салоне автомобиля. Только что замерзал, и вдруг промок до нитки.
– Господь всемогущий! Малыш, придется раздобыть для тебя пальто, если ты планируешь задержаться в этой распределительной зоне подольше.
Баухаус протянул ему напудренную мягкую ладонь. Он был крупным и бледным мужчиной. Круз заметил лацканы пиджака от «Армани» под английским плащом на меховой подкладке. Возможно, на нем цветное шелковое белье.
Круз спрятал ладони в подмышках, чтобы согреться, поэтому быстро кивнул. Он уже скучал по Флориде, Рози и рубашкам для боулинга. Ему не нужны новые друзья. «Корвет» отъехал от погрузочной зоны под стук зубов Круза. Баухаус убрал отвергнутую руку и взглянул на дорогу, притворившись, что сосредоточен на вождении. В салоне автомобиля витал запах дорогого одеколона с нотами лайма и дыма.
Когда зубы Круза перестали стучать, он почувствовал пульсирующую боль в верхней губе. Тепло обострило чувства. Он топнул ногой, чтобы восстановить циркуляцию крови, и вскоре ему показалось, что по венам течет кислота. Из носа потекло. Когда он попытался прочистить горло, из носа вылезла холодная сопля. Отвратительно.
Баухаус открыл бардачок и достал бумажные носовые платки. Круз заметил стопку компакт-дисков и нечто похожее на рукоятку револьвера.
Круз шумно высморкался. Баухаус спросил:
– Ну что, наконец почувствовал себя человеком, малыш?
Избежать разговора с Баухаусом не получится. Рози сказал бы, что всё для его же блага.
– Итак, – начал Круз, – почему Чикаго? – Ему до смерти хотелось узнать ответ. – И хватит называть меня «малыш». – С тех пор как усы канули в Лету, он стал более трепетно относиться к своей мужественности.
– Прости. Начали общение не с той ноты. – Баухаус порылся в кармане плаща. С каждым его движением в воздухе разливалась новая волна запаха одеколона. У Круза защипали глаза, затем наполнились слезами. – Курнёшь?
Круз принял предложение и прикурил от автомобильного прикуривателя. После кокаина и алкоголя на борту самолета ему не хватало сладкого дыма. Это тоже своего рода теплый воздух. Сам Баухаус отказался от затяжки и вынул из нагрудного кармана хромированную фляжку, стилизованную под ар-деко.
– У меня свой способ согреться. – Он сделал глоток и усмехнулся.
Ну и весельчак этот Баухаус.
Они пронеслись мимо ярко освещенного знака «Добро пожаловать!» с метровой неоновой подписью мэра города.
Через какое-то время Баухаус вздохнул и сказал:
– Хорошо, я скажу тебе, почему Чикаго, малыш. Вернее… сэр.
Это звучало еще хуже. Внутренним взором Круз снова увидел, как Чикита падает, разбивается и меняет его жизнь навсегда.
– Был другой мальчик. Вернее, мужчина. Другой беглец по имени Джимми Макбрайд. На коньках летом катался. Очень плохой человек, хуже некуда. Сейчас сидит в тюрьме за то, что трахнул тринадцатилетнюю школьницу из Оквуда. В Оквуде серьезно относятся к Великому посту – если понимаешь, о чем я. Пить нельзя, шутить нельзя. Секс с несовершеннолетней для них страшнее каннибализма. Святоши. Им неважно, что эта крошка была обдолбанная. Джимми трахнул ее четыре раза на обеденном столе в доме ее же родителей. Мамаша и папаша вернулись к пятому акту. В итоге девочка залетела, черная булочка в духовке, понимаешь, о чем я? Ее мамаша и папаша оказались религиозными фриками. Не представляли, как отмыть драгоценную дочурку от позора, разве что в монастырь отправить после того, как она разродится. У них есть деньги, на их стороне общество, они обладают бо́льшим влиянием, чем я. Поэтому бедняга Джимми на какое-то время недоступен. Даже если я сумею его вытащить, он больше не сможет работать в Оквуде. А футбольной команде из местной школы нужен допинг, чтобы победить в этом сезоне. Благодаря этим парням я заработал на ставках пятьдесят штук. Вот купил колымагу, в которой ты сейчас едешь.
Круз затянулся и поморщился.
– И угадай, кто мне позвонил и предложил решение моей проблемы? Угадай.
– Рози. – Рози был гением логистики. Превращал что-то незначительное в одном городе в нечто, очень важное в другом. Он узнал о вакантном месте в организации Баухауса и решил заткнуть его Крузом. В любом случае, здесь он будет полезнее, чем на дне залива.
– Видишь, ты уже согрелся и можешь говорить. Мы с тобой подружимся. Тебе здесь понравится. Меньше давления, по сравнению с работой на наркобарона в большом городе. Меньше кубинцев. Никто не будет тыкать тебе пистолетом в спину из-за того, что какой-то колумбиец слетел с катушек и стал параноиком.
В организации Эмилио Круз был распространителем начального уровня и совершал быстрые сделки на заднем сиденье «мерседеса». Он общался только со вторым или третьим человеком в организации, подчиненным Рози. Сеть Баухауса покрывала пригороды Чикаго. Он лично приехал в аэропорт за Крузом – чудо чудное. Круз еще не понял, было это проявлением гостеприимства или эффектом от личного поручительства Рози.
Район, в которым жил Баухаус, оказался хорошо вылизан. В этой части страны о статусе района судишь по чистоте дорог во время снегопада. Дорога шла серпантином в гору. Вокруг много деревьев. Вдали – городские огни. «Корвет» въехал в отапливаемый гараж на четыре машины.
Дом Баухауса был хрестоматийным жилищем богача с плохим вкусом. Входная двухстворчатая дверь из резного дуба. Медная ручка, установленная по центру, напоминала деталь средневекового орудия пыток. Круз заметил ящик из красного дерева, который сливался с кирпичной кладкой стены у двери. Внутри замигала пурпурная лампочка – электронный часовой, отбивающий ритм от скуки. Под ящиком располагались металлическая решетка коммутатора и подсвеченная кнопка дверного звонка. Баухаус засопел, выпуская клубы пара, и наклонился, чтобы набрать код.
Сразу за дверью – прихожая вытянутой формы, отделанная зеркалами и большим количеством болезненно-красных драпировок. Дальнюю стену подпирали лакированные китайские столики, а потолок украшен лепниной, покрытой золотой краской. За одной из дверей оказался шкаф. Из прихожей внутрь дома вели раздвижные двери из толстого дымчатого стекла. Они открылись с гулом и скрежетом после того, как Баухаус набрал код на клавиатуре, спрятанной во втором деревянном ящике.
Круз внимательно изучал потолок прихожей. Поток теплого воздуха обволакивал. Он почувствовал себя влажным и липким. Присмотрелся.
– Камеры?
– Да. – Баухаус стянул толстые перчатки. – Если мне не понравится тот, кто войдет через входную дверь, я смогу задержать его в этом небольшом шлюзе. – Он обвел руками прихожую. – Входная дверь запирается на титановые болты: два вверху, два внизу. Стеклянные двери по своим характеристикам больше напоминают камень, чем стекло. Они выдержат выстрел в упор из «магнума» сорок четвертого калибра, с углом входа в сорок пять градусов. Вряд ли второй или третий выстрел придется туда же, куда попал первый. К моменту грубого пробуждения я знаю, как действовать. Мы часто проводим учения на случай чрезвычайной ситуации. И знаем, как избавиться от того, что копы называют «доказательством производства или продажи запрещенных веществ в помещении». Понял?
Баухаусу нравилось произносить речи. Круз задумался, в который раз он повторяет конкретно эту.
– Не забывай, Чикаго – все еще город гангстеров. Многие представители правопорядка на юго-западе ведут себя как ковбои, сечешь? А многие тяжеловесы бизнеса уверены, что мы все еще живем в 1930-е, и они слишком влиятельны, чтобы кто-то мог разубедить их в этом. Поэтому в нашем маленьком городишке все соблюдают правила безопасности – власти и бровью не поведут, если кто-то захочет установить пуленепробиваемое стекло. Голоден?
Желудок Круза был полон кислоты, а утоляющий голод эффект кокаина уже выветрился.
– Неплохо бы перекусить. Но сперва я не отказался бы от стакана содовой и таблетки от изжоги.
Баухаус похлопал его по плечу.
– У нас есть всё, чего пожелаешь.
За стеклянной дверью находилась просторная гостиная, спроектированная в форме буквы L. Внешний угол образовывали окна высотой от пола до потолка. Круз направился в гостиную, представляя себе, как она будет выглядеть после пожара. Густой черный ковер на полу не придавал уверенности шагам в тусклом свете. Комната имела три уровня. Две ступеньки вверх – и ты оказывался в овальной обеденной зоне у окон. Две ступеньки вниз – и ты в лаунж-зоне с мягкой обивкой, встроенными софами, резными столиками и мультимедиасистемой. Лаунж-зону окружали эмалированные перила, а в ее центре находился огромный проекционный телевизор. Она напомнила Крузу большую ванну с джакузи или небольшой бассейн. Голубое неоновое сияние подсвечивал ступеньки. А красный неон опоясывал всю комнату, по периметру пола и потолка. Сбоку от обеденной зоны, напротив телевизора, располагалась винтовая лестница. Игра света на темных стенах повторяла свет неоновых ламп и образовывала гладкие и текстурированные линии, которые проносились по комнате, как гоночные полосы на машине. В одной из стен был ряд расположенных близко друг к другу дверей, ведущих в другие помещения. И опять нарядные дверные ручки по центру. Пространство между дверьми изъедено фальшивыми дырами, обнажавшими фальшивую кирпичную кладку, освещенную безвкусными бра эпохи Великой депрессии.
Из невидимых колонок доносилась органная музыка, напоминавшая литургию.
Баухаус увлеченно гремел на кухне, пытаясь найти импортное пиво. Кухонная зона была отделена барной стойкой, тоже в форме буквы L, со столешницей из оникса. Вокруг барной стойки располагались высокие табуреты, обитые кожей. Над ней, с каждого конца, свисали две медные керосиновые лампы.
Столешница обеденного стола была сделана из стекла толщиной в пять сантиметров. На ней Круз увидел по меньшей мере двенадцать коробок с китайской едой и две – с пиццей. От запаха еды он едва не лишился чувств.
Одна из дверей захлопнулась, и в гостиную вошла женщина. Она приблизилась к столу и начала снимать кусочки пеперони с еще дымящейся пиццы. Нельзя сказать, что она была полностью раздета. На ней имелось прозрачное одеяние, в котором не было никакого практического смысла. Кроме разве что заднего фона для съемок научно-фантастического фильма. Новый Мир. Свет, проникавший в обеденную зону через высокие окна, окутывал ее силуэт голубым сиянием. Женщина могла похвастаться сочной задницей, сильными ногами и грудями, похожими на два шарика ванильного мороженого с половинками вишенок посредине. Она была не выше метра пятидесяти и, казалось, не замечала Круза. Расположилась у окна и ела пиццу, откладывая корочки в сторону. Ее светлые и гладкие, как кусок сыра, волосы длиной ниже пояса были распущены.
Круз представил, как Баухаус занимается с ней сексом. Словно морж насилует воробья.
– Одна из моих личных помощниц, – зачем-то сообщил Баухаус. По его тону было понятно, что она принадлежит ему. – Тупая как пробка.
Круз знал, как все устроено. В обязанности этой женщины входило исполнять роль игрушки. Хотя Круз сомневался, не слишком ли она молода, чтобы называть ее женщиной. Вряд ли Баухаус показывается на людях с этой нимфеткой. Для таких целей, скорее всего, существует более взрослая ее коллега. В качестве платы за свои услуги они могут вдыхать столько снежка, сколько Санта-Клаус не видел за всю свою жизнь. Никто не заставлял их становиться сексистскими карикатурами.
Он снова подумал о Чиките.
– Привет, Чари! Накроешь нам здесь, хорошо?
Круз насчитал семь барных табуретов и заметил, что в керосиновых лампах зажегся электрический огонь. Внутренняя сторона барной стойки отделана кожей и черным тиком. Напротив окон располагался огромный очаг, в котором можно было зажарить автомобиль целиком. Скрытые вентиляторы выдували жар из потрескивающих кедровых бревен. Полупрозрачные занавески поддерживали гладкое течение оконного стекла, будто колонны из шелка. Под воздействием жара они гипнотически двигались.
Круз выбрал себе пряные баклажаны и курицу в горчичном соусе, обжигающую словно напалм. Баухаус присоединился к нему и дал бутылку пива. «Ну, как тебе мое ранчо?»
Круз не отрывал глаз от Чари. Он решил не прикидывать стоимость жилища и ответил: «Хорошая система безопасности». Его глаза привыкли к освещению, и он смог разглядеть минимум две камеры, подглядывающие за происходящим в гостиной, а также датчики движения, зеленый свет которых сменялся красным, как только кто-то двигался.
Ожидал ли Баухаус более красноречивых комплиментов? Возможно, он думал, что Круз переигрывает. Впечатлен ли я? Не-е-е.  Он никак не мог знать, что Круз все еще не в своей тарелке. Физико-химический шок пока не ослаб. После событий этого утра не прошло и суток.
Поэтому Баухаус принялся сам нахваливать свое жилище:
– Да, послушай меня, малыш. Мы можем сидеть здесь, расслабляться и спокойно обсуждать дела. Мы можем наслаждаться великолепным видом в менее снежную погоду. Мы можем пить «Вдову Клико», по сто баксов за бутылку. А Чари будет отсасывать нам, пока мы считаем деньги. И все это я могу заснять с любой точки в этой комнате.
– Как ты решил проблему плохого освещения?
– Это дело япошек – не мое. Угощайся.
Круз взял палочками кусочек рваной свинины по-сычуаньски и поднес его ко рту.
– Проверяешь помещение на жучки?
– Дважды в неделю.
Баухаус одним глотком выпил половину бутылки и вытер рот тыльной стороной ладони. Его шелковая рубашка даже не пыталась скрыть брюшко. Ремень, с трудом державшийся на талии, украшала большая бронзовая пряжка с боевыми самолетами – сувенир в честь одного из забытых сражений Второй мировой войны. Она напомнила Крузу о техасцах.
– Довольно легко прожарить внешние телефонные линии, – продолжал Баухаус. – Правительственные ищейки не могут добраться до проводки внутри стен. Мы улучшаем защиту раньше, чем у хороших парней появляется финансирование на новое оборудование. На два прыжка впереди, всегда. У стекол в этих окнах химически нарушенный показатель преломления. Это значит, что никто снаружи не сможет сфотографировать нас внутри.
– Как поляризованное стекло.
– Точно. И снаружи виден только серый прямоугольник. – Он проглотил большой жирный кусок креветки гунбао и принялся за овощи вок, не успев пережевать первую порцию. Зелень плавала в чесночной подливке. – У всех возможных входов в пол встроены датчики вибрации. Как только они уловят движение в пустом доме, сразу включаются камеры слежения. А в полутора минутах езды от дома находятся большие, страшные и верные мне вышибалы.
Креветка была хороша, но в ней оказалось слишком много перца. Еда притупила острую, как стальная игла, головную боль. Пора привести себя в порядок.
Баухаус проводил его в просторную ванную комнату возле гостевой спальни. Сюда не доходил неоновый свет. Круз порылся в шкафчиках и запил минералкой «Перье» сто двадцать миллиграммов противоотечного средства, пять таблеток аспирина, две таблетки ибупрофена, четыре таблетки от изжоги и пригоршню витаминов. Затем проглотил дополнительную дозу витамина C и комплекс витаминов B, чтобы активировать его действие. Голова заработает ровно через двадцать минут.
Он стоял под обжигающе горячим душем. Струи массажировали тело. Он с силой тер себя мочалкой и вышел из душа красный как знак «стоп». Таблетки перемешались с газированной водой, и его желудок издал грубый звук. Ногам было хорошо босиком. Боль в мышцах ушла благодаря аспирину. Он натянул свежее белье и носки. Его гавайская рубашка по-прежнему лежала скомканной на дне сумки Nike. Он решил пока ее не трогать. Плохая примета избавляться от рубашки прямо сейчас. Он с трудом оделся.
Когда Круз вернулся в гостиную, работал проекционный экран. Фредди Крюгер гонялся за подростками, убивая исполнителей эпизодических ролей. Круз принялся за менее острые китайские блюда. Он понимал, что после овощей и витаминов его моча будет светиться в темноте. Еще одна несовершеннолетняя снежная принцесса пришла в себя в одной из спален и присоединилась к ним. У нее были каштановые волосы с челкой и массивные блестящие серьги. И сногсшибательные голубые глаза на пустом кукольном личике. Движения – плавные, как у кошки. Баухаус любил держать в доме молодняк. На ней был короткий махровый халатик, и она не проронила ни слова. По словам Баухауса, ее звали Кристал.
Их всегда звали Кристал. Или Чака, или Сульд, или Лолабелль, или Стар, или Таня, или Чари. И они всегда плохо кончали – умирали от передозировки, выброшенные, выгоревшие. Или падали с балкона.
Чики снова показала свой трюк в сознании Круза. Шлеп.
Круз сел поближе к экрану. Баухаус кормил девушек лапшой. Стручок приклеился к двухдневной щетине на его подбородке. Чари замурлыкала и слизала его языком, сладострастно чавкая. Ее дерзкие маленькие сиськи качались и колыхались при каждом движении натренированного тела.
– Готов выступать? – спросил Баухаус. Он встал и зажег дорогущую кубинскую сигару. После нескольких яростных затяжек в воздухе заклубился серый дым.
– Что у тебя?
Баухаус махнул сигарой в сторону бара, где Чари завершала необходимые приготовления. На столешнице из оникса возвышались три аккуратные пирамиды белого порошка. На них падал свет направленных ламп, создавая театральный эффект.
– Рози порекомендовал твой великолепный нос, – сказал Баухаус. – И я бы хотел испытать его в деле. Угощайся.
Кристал захихикала смешком убийцы с топором.
Круз взглянул на кокаин. Он выглядел свежим, только из упаковки. Чари выложила на столешницу два чистых зеркала, несколько бритвенных лезвий, лабораторные шпатели, атомайзеры, ватные тампоны и несколько стеклянных пробирок с крышками из пробкового дерева. Казалось, на барной столешнице все было готово к препарированию внеземного организма.
– Дверь номер один, дверь номер два, – Баухаус пронумеровал горки, – и puerto numero tres .
Девушки рассмеялись и расположились по обе стороны от бара, готовые смотреть представление.
Круз сделал глубокий вдох через нос. Обе ноздри были чистыми. Он подтянул табурет и сел на него, лицом к аудитории.
– Ну, расскажи мне, что ты думаешь, – сказал Баухаус.
Он взял щепотку из горки слева и растер ее между подушечками пальцев. Кокаин пылью осел на горке. Он прикоснулся кончиком языка к пальцу.
– В них есть дистиллированная вода? – спросил Круз, показав на пластиковые бутылки.
Баухаус кивнул:
– Еще есть витамин Е, если надо.
– Рано. – Первую горку Круз прокомментировал так: – На первый взгляд, я бы сказал, что его чистота примерно сорок процентов. – С помощью зеркала и бритвенного лезвия он сформировал из тридцати миллиграммов линию длиной ровно пять сантиметров. Подождал, когда ему дадут коктейльную трубочку, и втянул порошок левой ноздрей. Позволил смеси обжечь носовой ход, потом задрал голову и вдохнул еще раз, по очереди зажимая ноздри пальцем.
– Он разбавлен детским слабительным и амфетамином. – Еще одна загадочная добавка притупляла ткани его носовой полости. Не анастатический холодок чистого кокаина, а что-то, больше похожее на психоактивный соленый вкус прокаина или кофеиновый эффект бензокаина. Одной дозы не хватит, чтобы поднять Крузу кровяное давление, но для улицы сойдет. – Чтобы завестись, хватит пять-шесть дорожек. Продаете это старшеклассникам? Супер. Для них нет ничего лучше.
– Детское слабительное для детей, – злобно расхохотался Баухаус. – Верно, детки? – Девицы захихикали в ответ.
Круз прочистил нос с помощью ингалятора. Подождал пару секунд, пока очистятся носовые ходы, и переключил внимание на горку посередине. Вдохнул пробную дозу чистой ноздрёй.
– Ой. – Он с удивлением поднял голову. Потом нюхнул снова. Несколько раз. – Ммм, ух ты. Гораздо чище. Восемьдесят два процента, или лучше. – Он взял одну пробирку, открыл пробку и понюхал, чтобы убедиться, что внутри отбеливатель. – Он чистый?
Баухаус выглядел оскорбленным. Круз не доверил бы ему проводить лабораторные анализы. Они еще не настолько хорошо знакомы.
Одним из шпателей Круз положил щепотку из второй горки в пробирку. Порошок задержался на поверхности, затем примерно половина ушла на дно, оставив молочный след. У каждой частички был свой матовый парообразный хвост. Они напомнили Крузу детский игровой набор «Волшебные кристаллы». Несколько крупинок отделились от общей массы и плавали в отбеливателе, как хаотичный взвод сперматозоидов. Это и была примесь. Возможно, псевдококаин. Он осел на дне пробирки быстрее, чем чистый наркотик. Многие уверены, что псевдококаин нельзя выявить с помощью отбеливателя. Но Круз был профессионалом. Псевдококаин продавался как ладан, благодаря чему обрел почти легендарный статус «легальной» альтернативы кокаину. На самом деле то же дерьмо, что и в первой кучке, но более качественная смесь. С нее лучше торкает.
Некоторые готовы вдыхать чертов ладан.
– За этот можно просить в два или три раза больше, чем за первый образец. – Он снова взял ингалятор и повторил привычную процедуру.
Учитель одобрил. Баухаус кивнул. Он повизгивал как щенок, гладя своих крошек. Одна грудь Чари оголилась, и Баухаус сжал ее так, что большой коричневый сосок вытянулся в сторону Круза. Вторую руку он запустил под халат Кристал.
Круз не обращал внимания на грязную подростковую оргию, происходившую в нескольких метрах от него, и принялся за последнюю горку порошка. Баухаус начал обычную игру: обмани эксперта. Или отвлеки его, если твоя смесь недостаточно искусная.
Кто-то застонал. Начался процесс удовлетворения страсти на автопилоте.
В третьей горке оказалась изобретательная смесь на основе кокаина. Назальный эквивалент алкогольного коктейля. Да, основа из чистого кокаина впечатляла. Здесь он был в пропорции примерно семьдесят к тридцати. Второй ингредиент – демерол или метаквалон. Смесь кокаина и «люда» была призвана сбалансировать, сгладить резкость эффекта от кокаина и заменить его кайфом иного рода. Все равно что использовать барбитураты для облегчения эффекта амфетаминов.
Круз знал, насколько это действенно.
Он начал входить в роль эксперта и принялся рассуждать, поглаживая подбородок:
– Я бы сказал, первый образец – для продажи в темных переулках. Этот – для постоянных клиентов, если хочешь, чтобы они поверили, будто ты их любишь и предлагаешь им нечто особенное. А образец в центре – по-настоящему уникальный.
Лицо Чари находилось в паху Баухауса. Кристал раскачивалась на табуретке как кошка, наевшаяся валерьянки. Баухаус захлопал в ладоши.
– Хороший мальчик. Молодец. Очень хорошо. Рози можно доверять.
Между ними на барной стойке – товара на двадцать штук. И только дамы были зачарованы его священным белым светом.
Баухаус широко зевнул, почти не обращая внимания на насосные работы под его пряжкой с самолетами.
– Просто великолепно. Продано! Слушай: сегодня остаешься здесь. Mi casa es su casa , понял? Manana  я устрою тебе тур по местным достопримечательностям. Хочешь одну из них? – Он подразумевал Чари или Кристал.
Круз скорчил мрачную гримасу. Только одна женщина в последнее время занимала все его мысли.
– Я хочу как следует нажраться. Думаешь, меня от этого в сон клонит? – Он показал на три горки на столе.
На мгновение показалось, что у Кристал на уровне талии находится шарнир. Она алчно опустила лицо в центральную горку, разметав ее по сторонам, поднимая клубы кокаиновой пыли, издавая хрюкающие и сопящие звуки, словно ей не хватало воздуха. Когда она наконец подняла голову, ее лицо напоминало грим театра кабуки.
Баухаус поплелся в дальний конец жилища, ведя Чари за собой. Обошлись без вежливого «спокойной ночи». Кристал вырубилась на кухонном полу и захрапела.
День Круза начался с вечеринки за полторы тысячи километров отсюда. Он ненавидел обдолбанных наркоманов там и ненавидел их здесь. День завершился другой, более интимной вечеринкой. Адский способ зарабатывать себе на жизнь. Рози знал, насколько хорош нос Круза, как у винного сомелье. Он понимал, что будет большой ошибкой уничтожить талант в порыве гнева. Вскоре у Эмилио появятся новые Чикиты. А такие носы, как у Круза, – на вес золота. Сколько их еще можно найти?
Круз надеялся, что Рози дергает за нужные ниточки. Вот бы свалить отсюда поскорее…
Он попробовал еще немного поесть, но кокаин убил аппетит – побочный эффект от работы. Все же он запихнул в себя еще несколько ложек еды, зная, что она пойдет на пользу в будущем.
Затем подошел к дымчатому стеклу окна, долго и задумчиво смотрел на Чикаго. Дьявольский снег клубился вихрем, не прекращаясь ни на минуту. Вдали, словно огонь через толщу льда, сияли городские огни. Зрелище казалось волшебным и романтичным. Но Круз понимал, что это просто наркотики ударили ему в голову.

Шесть

Миссис Элви Рохас казалось, что этой ночью в ее квартиру вселился злой дух. Или она просто выжила из ума. Но кто в этом себе призна́ется?
Элви была коренастой женщиной, с бочкообразной фигурой и толстыми икрами. Последние двадцать лет она семенила по жизни пингвиньей походкой, но всякий раз, когда ей приходилось идти пешком, она делала это уверенно и с достоинством. Не вечно спотыкающаяся старушка, в недоумении смотрящая на мир. Ее крепкие, вечно согнутые в коленях ноги перенесли вместе с ней все жизненные тяготы. Много лет назад, в военные годы, она была выше почти на тридцать сантиметров и даже, можно сказать, стройная для того времени. С темными волосами и глазами цвета кофе. В общем, она была привлекательной девушкой и обращала на себя внимание. Даже слишком много внимания – для девушки в Испании времен Франко.
Элви отметила свой девятнадцатый и двадцать первый дни рождения, будучи глубоко беременной.
После рождения двух первых детей ее тазовые кости больше никогда не смыкались, словно внутри произошел сдвиг тектонических плит. Вслед за Эмилио и Кристиной на свет появились еще трое детей. Ее первый муж, Эстебан Маурисио, пал жертвой в конце войны, и его место занял американский сержант Брайс Кэннон Уелч. С Брайсом она испытала первый настоящий оргазм. Он перевез ее в Америку, легально. Как раз к началу маккартистской охоты на ведьм. Однажды старый армейский приятель Брайса решил, что его интерес к сравнительной социологии вызывал определенные подозрения. Как оказалось, военные заслуги Брайса (две медали военно-воздушных сил, два «Пурпурных сердца») значили для следователей меньше, чем его новая роль коммуниста. И он навсегда затаил обиду. Преданный собственной страной, Брайс спился ко времени избрания Кеннеди.
Элви выстояла и вышла замуж в третий раз.
Карл Рохас держал бакалейную лавку. Больше тридцати последних лет жизни никто не называл его Карлосом. Лейкемия забрала его десять лет назад. Старший сын от Брайса, Робби, стал отцом двоих детей и погиб при взрыве на химическом заводе. Его последняя жена и дети получили хорошую компенсацию, по словам адвокатов. Джеймс, названный в честь отца Брайса, подорвался на «прыгающей Бетти»  во Вьетнаме. Одна его половина умерла в джунглях, вторая цеплялась за жизнь на протяжении тридцати часов в полевом госпитале. Элви понятия не имела, что стало с ее средней дочерью – Лорис. Как и у матери, у нее было много мужей.
Элви помнила мельчайшие детали своей жизни, насколько требовалось для поддержания цивилизованной беседы. Она ясно мыслила. У нее не было ни новообразований, ни инсульта. До шестидесяти двух лет она не носила очки. Питание радовало разнообразием, и она сама себе готовила. Знакомство с Карлом Рохасом обернулось неожиданной удачей и позволило ей иметь на своем столе здоровую пищу.
Первым признаком присутствия нечистого стало то, что Элви не смогла открыть окно в комнате. Вместо того, чтобы жаловаться и причитать, она решила успокоиться и оценить свое состояние… желая убедиться, что дело не в ней, прежде чем обвинять других людей или соответствующие службы.
Окна в здании представляли собой массивные раздвижные конструкции, закрывавшиеся на поворотные задвижки. Когда Элви переехала в эту квартиру, она обнаружила, что рамы верхних окон слишком густо покрашены и их невозможно сдвинуть с места. Нижние рамы распухали или усыхали, в зависимости от температуры за окном. Конечно, была зима. Но она приготовила запеканку из индейки, и воздух в квартире стал тяжелым. Требовалось срочное проветривание. Снег творит настоящие чудеса с воздухом! Он его очищает. Поэтому часто становится черным как смоль, долетая до земли.
Уф , и ничего. Окно не поддавалось. Элви достала небольшую монтировку – один из тех инструментов, которые эволюционируют за годы нахождения в одной квартире. Тогда же она заметила, что небольшое углубление в доске подоконника – точка опоры для импровизированного рычажного механизма, образовавшаяся за долгие годы, – куда-то исчезло.
Элви издала тихий вопрошающий звук и ощупала подоконник пальцами. Она больше не красила ногти цветным лаком – только бесцветным, чтобы защитить их от расслаивания.
Ничего.
Словно подоконник залатали, зашкурили и безупречно покрасили. Она провела пальцем выше. Оконная рама составляла с подоконником единое целое.
Невнимательный человек подумал бы, что дело в небрежной покраске, во время которой замазали бороздку между рамой и подоконником. Но все выглядело слишком безупречно. Каждая деталь оконного переплета была на месте, но он стал монолитным. Элви знала, что такие оконные переплеты больше не производят. Теперь реклама нахваливала раздвижные окна в алюминиевых рамах. Сборные окна, у которых ни молдингов, ни проработки деталей, ни гордости. Только механическая штамповка. Совершенство в бесконечном повторении. Она задумалась о том, сколько ремесленники зарабатывают сегодня.
Элви встала на цыпочки и осмотрела раму верхнего окна. Медная задвижка свободно двигалась, упираясь в толстую липкую массу дешевой краски, в которой утопали все детали внутренней отделки этого здания. Совершенно никакой гордости. Она терпеливо соскребла эту гадость, чтобы задвижка выполняла свою функцию. Но сейчас у окна не было отдельных секций, которые можно было бы открыть или закрыть. Забитый песком зазор, разделяющий нижнюю и верхнюю части, исчез. Иногда Элви приходилось затыкать его газетой, чтобы сквозняк не проникал в комнату. Теперь данная проблема была решена.
Открыть окно стало так же нереально, как раздвинуть стены ее крошечной квартиры, чтобы увеличить площадь.
Она внимательно изучила каждый миллиметр оконного переплета. Даже слой пыли, который лежал толстым слоем, подражая снегу за окном. И упрекнула себя за то, что редко вытирает пыль.
Потерпев поражение, Элви вернулась в кресло-качалку. Ее руки нащупали четки с висящим на них распятием. Спустя время она съела еще одну порцию запеканки, которая при комнатной температуре стала еще вкуснее. Она положила почти в два раза меньше специй, и это не отразилось на вкусе. Наконец, она включила телевизор и перестала замечать происходящее вокруг.
В ее части здания стало несоизмеримо тише с тех пор, как молодой бандюган, живший над ней, съехал. Элви была слишком терпелива. Она верила в статус-кво и предпочитала не вмешиваться, если ее не провоцировали. Не обращала внимания даже на шум по выходным. Многие жильцы были молодыми людьми, а выходные – время молодых. Она видела жильца сверху максимум два раза и никогда не заговаривала с ним. Таких, как он, в наше время называют панками. Но для Элви это слово имело абсолютно другую коннотацию. Джимми Кэгни  в «Белой горячке»  был панком. И Ричард Уидмарк  в «Поцелуе смерти» . Брайс любил остросюжетное кино и объяснил ей, что к чему. Во времена, когда федеральные громилы копались в семейных связях и хобби Брайса – тот женился на иностранке, в конце концов, – он рассказал ей, что и Марлон Брандо, и любой сопливый пацан, который подражает его герою в фильме «Дикарь» ,– самый настоящий панк.
Современные панки были почти детьми, но выглядели как штурмовики из причудливой армии пришельцев со своими мудреными костюмами, снабженными смертоносными деталями. Их печальные глаза отдавали металлическим блеском. Парень сверху казался Элви нахальным, грубым и шумным. Возможно, его пугало человеческое общение. Какой же из него панк?
Обычно он возвращался домой около четырех утра и будил Элви громким топотом. Но она утешала себя тем, что все равно примерно в это время встает и идет в туалет. Иногда сверху доносились звуки разговора – слишком громкие, возможно, под воздействием наркотиков. Но она не могла разобрать ни слова. Ее слух был идеальным, однако знание сленга ограничивалось прошедшей эпохой. Элви хорошо слышала. Ее очки были довольно слабыми. А волосы даже сейчас – цвета стали, не снега. И ногтям хватало кальция.
Иногда румба наверху раскачивала пыльную люстру на потолке. Она догадывалась, что сосед занимается сексом и улыбалась самой себе, слыша страстные стоны. Любовь к долгому страстному сексу, которую ей привил Брайс, навсегда осталась в ее сердце. Поэтому, когда наверху совокуплялись люди, она испытывала легкую боль ностальгии.
В последнее время предрассветная возня прекратилась. Элви сразу замечала малейшие изменения в привычной рутине. Возможно, мир не знал о ее существовании, но она находила утешение в своей тихой и безобидной жизни. Чувствовала себя спокойно, зная, что никому не сделала ничего плохого. Теперь казалось, что ее тихое страдание принесло плоды. Шум и вопли наверху прекратились сами собой.
Парень, который считал себя панком, переехал. Из таких зданий всегда переезжают.
Но это не касается таких, как я, подумала Элви. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы хоть что-то в этом здании оставалось неизменным, и ей это нравилось. Будучи старейшим жильцом, она пережила всех, кто въезжал в здание, а потом переезжал, затухая как пламя спички в безлунную ночь. Словно якорь, она уравновешивала процент постоянных жильцов против временных. Миру была нужна Элви Рохас – и такие люди, как она. Даже если по отдельности их никто не замечает, они необходимы как гравитация, как воздух. На ее взгляд, она прекрасно справлялась со своими обязанностями.
Проблема в виде шумного подростка решена. Теперь Элви беспокоила проблема, связанная с окном, она не давала спокойно смотреть телевизор. Во время рекламных пауз раздражение притягивало ее к подоконнику словно магнит. Оба окна, ее глаза, смотрящие на окружающий мир, претерпели идентичные изменения, не поддающиеся логическому объяснению. Она осмотрела места соединения подоконника, оконной створки и рамы через лупу. Оконный переплет был монолитен. Каждая деталь плавно перетекала одна в другую, будто ее упорядоченная жизнь.
Возможно, это кара небесная.
Единственными возмутителями спокойствия на монолитном стыке были нежные, любопытные пальцы Элви. Сколько себя помнила, она всегда совершенствовала собственную жизнь. Словно плотник – шлифовала, срезала лишнее, покрывала лаком. Теперь, когда жизнь подошла к концу, работать над ней не требовалось. Осталось существовать. Жизнь кончилась, но гордость осталась. Удовольствие от тонкой работы. Огромное полотно, написанное с неимоверным трудом куцей кистью и спрятанное в тускло освещенный угол мрачного здания. Здесь его некому увидеть и оценить. Три мужа, думала она. Пять детей, рожденных в поту и муках. Они обложили данью нижнюю область ее женственности, пока та не разверзлась, чтобы породить новую жизнь. Элви почувствовала фантомные боли в своем покинутом чреве. Боль при рождении ребенка всегда обратно пропорциональна удовольствию, которое получаешь при его зачатии. Рождение детей едва не привело ее к смерти. Часы Джеймса и Робби начали обратный отсчет с их первым вдохом. Элви даже не знала, где сейчас остальные дети. Она пережила трех мужей, да, но без усилий. Она не хотела их пережить. Просто так получилось. У нее ничего не осталось, кроме этой квартиры. Поэтому было важно, чтобы каждая деталь оставалась на своем месте. Возможно, забвение – ее удел. У престарелых женщин со скромным доходом нет особого выбора.
Еще престарелые женщины любят жаловаться, отчитывала Элви себя. Как все старики. Она предпочла не заметить исчезновение несносного соседа сверху. Зачем беспокоиться о подоконнике? Не обращай внимания – и все станет как надо с восходом солнца.
Панк сверху, наверное, переехал к своей куколке, квартирка которой больше подходит для любовных утех. Кому понравится, что соседи слышат каждый ваш оргазм? Удовлетворение страсти должно оставаться интимным. Она заметила отсутствие парня как часы, которые заметили, что перестали тикать. Все дело в подружке. Другая спальня, где некому подслушивать. Прекрасные любовные ласки – энергичные, влажные, утомительные. Очищение по́том. Благословение жара, движения, контакта…
А ну-ка прекрати! Улыбка смяла ее лицо, смягчив обветренный вид. Она была слишком стара, чтобы хихикать в открытую.
Хорошо. Вернемся к окну.
На прошлой неделе ей удалось приоткрыть его наполовину с помощью рычага. То есть оно не всегда было закрашено наглухо. Но теперь не было зазоров, неровностей и никаких доказательств, что это или верхнее окно когда-либо открывалось хотя бы на миллиметр.
В этом здании среди ночи всегда творилось что-то неладное.
Может, изменилось ее сознание, а не окно. Может, у нее всегда было что-то не так с головой, просто она этого не замечала. От одной мысли об этом Элви почувствовала укол страха в своем сытом желудке. Но словосочетание «старческое слабоумие»…
К черту его. 
И к черту здание – за то, что оно так жестоко пытается ее одурачить. И к черту самого Господа Бога – если он собирается так издеваться над старушкой.
Ветер на улице отступил, будто океанская волна, а потом ударил здание в борт, засыпав ледяной крошкой. Элви представила себе, что удар ветра оставил вмятину, проломив окно на уровне ее носа. Она достала носовой платок с кружевной оторочкой и вышитой монограммой, принадлежавший ей почти двадцать пять лет и имевший никотиновый оттенок состарившейся ткани. С его помощью протерла круглый глазок на запотевшем стекле. За ним лежала тьма.
Элви прижалась к стеклу. Оправа очков стукнулась о его поверхность. Стекло отозвалось привычным звуком. В импровизированный глазок Элви видела лишь тьму, а не то, что ожидала увидеть: уличные фонари, сугробы; погребенные под снегом автомобили; сгорбленные фигуры, выгуливающие питомцев, или замерзшие копролиты, оставленные этими животными и похожие на черные знаки препинания, рассыпанные по огромной белой странице. Она не видела зданий через дорогу, нацепивших фальшивые бороды из снега и бакенбарды из сосулек. Могла разглядеть лишь тьму. Глазок быстро сдался температуре, и оконное стекло снова замерзло, будто человеческий глаз, у которого за секунду развилась катаракта. Этой ночью на улице было очень холодно.
Любопытный палец Элви пытался найти ответы на поверхности стекла. Конечно, она могла бы разбить его в панике и к утру замерзнуть насмерть. Могла бы потерять выдержку и вызвать по телефону управляющего зданием. Если получится. Он – иностранец, его имя Элви никак не могла запомнить. Конечно, он будет счастлив отреагировать на докучливые жалобы престарелой женщины в столь поздний час.
Или: она может разгадать эти странные знамения по-своему, для собственного удовлетворения.
Стекло второго окна отреагировало точно так же. Словно оба окна снаружи кто-то затянул непроницаемой черной бумагой. Когда она вытерла изморозь, смогла увидеть только свое отражение. Впадины глаз за окошками бифокальных очков. У Элви Рохас сохранились свои зубы. Она могла разглядеть форму собственного черепа в отражении.
На другом конце комнаты телевизионный фильм сменился выпуском одиннадцатичасовых новостей. В воздухе витал аромат остатков запеканки с индейкой. В комнате было тепло от парового отопления. А за окнами – пустота. И они не открывались.
Элви устала стоять у окна. Ее распорядок дня нарушен: она уже должна быть в постели. Так как панк больше не придет в четыре утра – может и не проснуться вовремя, чтобы сходить в туалет.
Элви вздохнула, издав звук, похожий на паровой воздухонагреватель. Большие перемены могут быть неважны, а микроскопические изменения в состоянии нарушить размеренное течение ее жизни. Жизнь – большая тайна. Католики предпочитали все считать тайной. Вера не поддавалась соблазну искать ответы на вопросы. Это отклонение от нормы произошло прямо у нее на глазах. Оно отвлекало и сводило с ума, но она не могла ничего с ним поделать. Оставалось дождаться следующего дня, когда утренний свет развеет тайны. Даже если квартира играет с ней шутки, сама Элви в своем уме. Ее сознание крепко.
Она выключила свой старый ламповый телевизор и пошла готовиться ко сну.
К тому моменту, когда ее голова коснулась подушки, дверь в квартиру исчезла. Дверной проем был на месте, как и дверная ручка. Однако между дверью и косяком не осталось ни зазора, ни щели. Но с кровати, особенно без очков, Элви не могла это заметить.
Паркетные дощечки срослись, превратившись в гладкую монолитную поверхность. Трещины на восточной стене заросли́.
Окна за старыми занавесками окончательно исчезли, оставив вместо себя черные прямоугольники, плотнее свинцовых панелей.
Паровой радиатор зашипел и выключился. Он никогда не производил достаточного количества тепла. Комната погрузилась в кромешную тьму.
Элви, все еще в своем уме, расходовала оставшийся кислород в ставшей герметичной комнате, мирно посапывая во сне.

Семь

Джонатан сочинил рецензию на собственную жизнь.
Неплохая, хоть и банальная постановка проходной пьесы, написанной уже забытым драматургом, который не мог похвастаться популярностью при жизни. Сценография выглядит многообещающе – несмотря на то, что выполнена непрофессионалом. Драмы хватает… но она не удовлетворяет. Героям невозможно сопереживать. Пьеса слишком пресная и могла с таким же успехом играться в театре без зрителей. Автор предпочел не рисковать – в этом его ошибка. В наше время поднимать рискованные темы обязательно. Две звезды.
Ты играешь главную роль в пьесе своей жизни,  давным-давно сказала ему мать. Но что, если моя жизнь – это пьеса, которая никому не интересна? 
Ну и что? Удиви меня, малыш. 
На полке, примерно на уровне глаз, стоял заводной скелет птеродактиля – один из приветственных подарков Баша. Джонатан сидел за столом и состригал кутикулу офисным ножом. Он успел дважды порезаться до крови. Выронил нож из рук, и тот покатился на край чертежного стола. Наклонная столешница из непрозрачного пластика подсвечивалась снизу. К столу были прикреплены две длинные полоски гранок с рукописными пометками и исправлениями, внесенными Джонатаном. Он повернул ручку завода на доисторической птице и поставил ее на стол. Резиновые колесики скользили по пластиковой поверхности. Одно скелетированное крыло медленно хлопало, второе безжизненно свисало. Шпонка, которая им управляла, зацепилась за ребро. Джонатан снял крыло и подточил шпонку офисным ножом, но прогноз выглядел неутешительно. Он подумал об останках птеродактиля и о призрачных динозаврах, оттаявших после ледника и пытающихся преодолеть обледенелый склон. Бесполезно.
Баш обладал безупречным вкусом в том, что касается игрушек. В его коллекции были только лучшие. Некоторые из них сохранились с детских лет – робот Коммандо в комплекте почти со всеми снарядами, дипломат Джеймса Бонда (не хватает только взрывающейся шифровальной книги), набор роботов-боксеров и полный комплект первого выпуска фигурок «Рэт Финк»  из автомата. Но больше всего в коллекции Баша Джонатану нравился снежный шар, наполненный водой. Если его потрясти, внутри начиналась снежная буря. Там помещалось миниатюрное кладбище. Крошечные серые надгробия возвышались на пластиковом холмике, обнесенном полусгнившей оградой. Если взглянуть на шар сверху, то можно увидеть, что могилы раскопаны и в каждой из них лежит маленький скелетик с кристалликами в глазницах. Погребальные одежды обтягивали их кости словно костюмы мертвых пиратов. Уютно устроившиеся в могилках, они являли собой микроскопический некрополь. Оседая на могилах, снег скрывал их обитателей.
У Баша все еще был Магический шар. Если его перевернуть, в окошке на дне появится таинственный ответ. Неизвестно. Прогноз благоприятный. Когда-то такой же был у Джонатана. Он задавал ему самые важные вопросы о жизни и чаще всего получал в ответ ненавистное: «Задайте этот же вопрос позже». Башу очень быстро наскучил дешевый фокус-покус. Слишком умеренный, слишком банальный. В чертежной комнате компании «Рапид О’Графикс» он разработал и собрал собственный тетраэдр с ответами. Воспользовавшись инструментами в мастерской и своими талантами, Баш без труда разобрал Магический шар, вставил в него изобретение, наполнил стеклянный шар водой и заново собрал сферу. После того как Баш поработал над ним, шар стал лучше нового. И вот Джонатан переехал в Чикаго и взял с полки Магический шар Баша, в полном неведении и опасаясь снова прочесть: «Задайте этот же вопрос позже».
Баш вышел в туалет. Джонатан спросил вполголоса, помирится ли он с Амандой. В окошке всплыл ответ.
Пошел на хуй, мудак. 
Баш вошел в комнату и стал наблюдать за восхождением птеродактиля-калеки. Он был безнадежен и постоянно соскальзывал.
– Йо, бро, как дела? – Большие руки сжали плечи Джонатана. Ему нравился этот собственнический жест. Словно Баш усыновил его.
Он махнул офисным ножом в сторону стопки скопированных листов.
– Это готово. Решил передохнуть. Закончу минут через пять, максимум – через десять.
– Не торопись. Уже почти все ушли. Рабочий день скоро закончится. Хочешь посплетничать?
Глаза Джонатана с надеждой смотрели на заводного робота. Затем на копию, над которой он сейчас работал. Но не на Баша. Он взял себя в руки. Сейчас всплывет неверный ответ.
– Давай.
– Капра говорит Угольку: «Знаешь, Уголек, я так давно нянчил сирых и убогих, что мне физически больно осознавать, что кто-то в состоянии быстро и хорошо выполнять свою работу». Он держит в руках макет рекламы и говорит: «Мне больно». Уголек смотрит на него и заверяет: «Мы постараемся не причинять вам боль, мой господин». А Капра приходит в ужас и отвечает: «Вы лучше постарайтесь выпускать такие же макеты, чтобы мне было больно на регулярной основе. В противном случае, угадай, кто получит прибавку к жалованию вместо тебя в следующем квартале?» И они оба рассмеялись. Но Угольку было совсем не весело. А Капра точно не шутил. И угадай, про чью работу они говорили. Ну же, угадай.
– Конечно, о твоей. – Джонатан развернулся на стуле и встретился глазами с Башем. – Ты же великий кудесник верстки.
– Не-а. Вторая попытка. – Баш прямо сиял. Он был похож на довольного папу-медведя.
Джонатан побледнел. Ему было сложно в это поверить:
– Серьезно?
– Серьезнее, чем сердечный приступ, друг мой. Босс под впечатлением. Эта реклама для журнала Крюгера. Крюгер в восторге. Он позвонил Капре. Мне продолжать или сам догадаешься?
– И он сказал, радостно смешивая метафоры. – Большинство шуток Джонатана были понятны только ему. – Боже, ты не шутишь. Он сказал… что? – Огонек гордости вспыхнул у него в груди. Конечно, он хотел их впечатлить. Но он старался сделать это ненавязчиво. Не надо забывать о скромности. Главное – не злорадствовать. – А как же Уголек? Он не расстроится? Не будет метать на меня недовольные взгляды?
– Не. Ему пофиг. Его синекура в «Рапид О’Графикс» не подвергается сомнению. Он заработал свою должность по́том и кровью. Просто новая кровь часто расшевеливает улей, и «старички» понимают, что им лучше поднапрячься. Это идет на пользу бизнесу. Последний раз такое было, когда на работу приняли вашего покорного слугу. И никто не расстроился из-за моего искрометного присутствия. Я же говорил, ты впишешься в коллектив.

* * *

Штаб-квартира «Рапид О’Графикс» находилась в пятикомнатном доме на Саффрон Уэй, через два квартала от северо-восточного угла Оквуда, и граничила с Рассет Ран на севере и Элмвуд-парком на востоке. Капра обустроил крытую парковку для сотрудников на заднем дворе. Сильный снегопад обрушил крышу, которая погребла под собой БМВ Капры, а остальным пришлось искать парковку на Саффрон Уэй, сражаясь с безжалостной белой жижей и непредсказуемым графиком уборки снега. Первым заданием Джонатана в качестве новенького стала расчистка парковочных мест на улице. Баш только пожал плечами. Это был величайший жизненный урок во всей его отвратительности.
Капра жил в собственном доме по соседству. Просто не повезло, что БМВ в день обрушения не был припаркован на подъездной дорожке, окаймленной деревьями. Здание «Рапид О’Графикс» не выделялось на фоне жилой улицы. Ему нравилось сливаться с остальными домами.
На первом этаже находилась кухня, где каждый сотрудник мог приготовить себе любимый напиток. Там имелась профессиональная кофемашина с тремя емкостями: для обычного кофе, для кофе без кофеина и для кипятка, чтобы заваривать один из двадцати видов чая. Кроме того, на кухне стоял холодильник, забитый прохладительными напитками и парой бутылок игристого вина, на случай чьего-нибудь дня рождения или просто расслабона после работы. Там же находился огромный морозильник с низкокалорийными блюдами, пиццами и закусками, которые можно разогреть в микроволновке. Никто в «Рапид О’Графикс» не выходил на обед. Еда в дешевых столовых в пределах пешей доступности была просто отвратительная. И кто в здравом уме выйдет в этот белый кошмар?
На втором этаже в трех комнатах располагались длинные чертежные столы, папки с документами и коробки с канцелярскими принадлежностями на металлических стеллажах. Внизу находилась проявочная, куда вела черная вращающаяся дверь, а также помещение для верстки и фоторедуктор. Капра освобождал место для огромной копировальной машины, которую ему удалось получить почти даром. Гостиная была переоборудована в комнату для совещаний с удобными диванами и зону отдыха. В подсобном помещении, ранее служившем кладовкой для садовых инструментов, установили станок для офсетной печати. Предварительно Капра поставил там обогреватели.
Все стены в доме покрывали бумаги. Когда Джонатан впервые здесь очутился, ему показалось, что он попал на безумную вечеринку фанатов поделок из бумаги. К стенам было прикреплено степлером, приклеено скотчем или приделано любым другим возможным способом столько бумаги, сколько хватило бы для тиража телефонного справочника Чикаго, Белых и Желтых страниц. Вырезки, картонки, макеты, гранки, полоски, отрывки. Фотопленки и фотографии. Карты. Граффити. Постеры и рекламные плакаты. Памятки и меню, продырявленные кнопками, булавками, коктейльными шпажками, даже дротиками для игры в дартс. И чем ближе к кабинету Капры, тем больше рамок на стенах: всевозможные награды, благодарности, сертификаты. Можно было часами читать информацию на стенах.
Джонатану нравилась атмосфера офиса. Капре удалось создать островок здравого смысла в море корпоративного мусора. Клевый, уютный, нонконформистский, Капра был продуктом шестидесятых, чей взгляд устремлен в девяностые.
Угол Джонатана располагался рядом с бесполезным кондиционером, загораживающим окно второго этажа. Сразу после того, как он обустроился и разложил необходимые инструменты, почувствовал, что здесь, у Капры, найдет свое место. Высота рабочего табурета была отрегулирована под его рост. Рабочая поверхность наклонена под нужным углом. Баш подарил ему кружку с цветной карикатурой от Гэри Ларсона , изображающей дымящих сигаретами динозавров. Джонатан поставил ее на полку, которую соорудил рядом с кондиционером. Там же примостился птеродактиль-калека. А решетку кондиционера заклеил скотчем, чтобы холодный воздух не попадал внутрь. Придя в офис в свой третий рабочий день, он обнаружил, что кто-то поставил на кондиционер голубого пластмассового бронтозавра с прикрепленной к нему запиской: «Привет, Малыш Дино!»
Это была проделка Джессики, которая работала в проявочной внизу. У нее было пышное облако кудрявых черных волос, безупречная кожа цвета шоколада и симметричные черты лица, в которых Джонатану виделось что-то восточное. Она всегда приходила на работу на каблуках и быстро взяла в привычку обнимать Джонатана в качестве приветствия или похлопывать его по плечу, проходя мимо. По словам Баша, на свой сороковой день рождения Джессика получила документы о разводе и с тех пор не переставала улыбаться.
После того случая Джонатан притягивал динозавров как магнит. Стены в его углу получили соответствующее убранство за считаные дни. К нему приклеилась кличка Малыш Дино. К сожалению. И он не раз ловил себя на мысли, что, если бы мог, заснул бы прямо за своим чертежным столом.
На то были свои причины.
Первую ночь в Чикаго Джонатан провел на диване в гостиной Баша. В семь утра на следующее утро он сквозь сон слышал, как сначала Камела, потом Баш пришли в сознание, приняв душ. Затем раздалось жужжание ее и его фенов. После косметического ритуала, длившегося полчаса, Камела вошла в гостиную, широко улыбнулась и попросила называть ее Камми – как все. Пришлось натягивать штаны при ней. Она не отставала, пока он ел чуть подгоревшую яичницу из двух яиц. Камела сообщила, что она просто без ума от ароматизированного растворимого кофе. Джонатан уговорил Баша приготовить ему эспрессо на завтрак. Он не хотел обижать Камми, поэтому не сказал, что по утрам еда для него так же отвратительна, как и мытье головы под душем. Джонатан ненавидел принимать душ утром и обычно делал это перед сном, что позволяло реже менять постель. Если есть с кем разделить кровать, нет ничего лучше, чем прижаться к партнеру чистым телом, еще излучающим тепло после душа. Зачастую из-за этого простыня может стать мокрой от пота и скомканной.
Пока никаких проблем. Просто процесс адаптации. Настоящий кофе Джонатан мог выпить в офисе. Если знаешь, что на работе ждет живительный элексир, вставать по утрам легче. Принимать душ можно поздно вечером, когда Камела уже спит. Он старался не шуметь. И с удивлением обнаружил, что его приятель Баш был фанатом сухих завтраков. Утро не утро без пары мисок кукурузных хлопьев.
На работу они ездили вместе.
Камела была связующим звеном между «Рапид О’Графикс» и окружающим миром и владычицей коммутатора. Она выгоняла посторонних, приветствовала посетителей, вежливо разговаривала по телефону, следила за папками с документами и старалась не позволять организационным мелочам докучать Капре. Выполняла поручения и выписывала зарплату. Была мишенью для осторожных шуток со стороны сотрудников, работавших на втором этаже. Джонатан чувствовал некую враждебность, которая не исчезает, не становится чем-то бо́льшим и не приводит к каким-либо действиям. Камела была самой официозной среди сотрудников Капры.
Она, Баш и Джонатан возвращались с работы вместе.
Он был не против дружеского стеба и старался играть роль хорошего компаньона.
На четвертый день уже не было яиц на завтрак. Ведь она слишком занята, и он все понимает, так?
На шестой день Камела стала раньше ложиться. Иногда просила Баша поухаживать за ней. Джонатану она напоминала изнеженную госпожу, призывающую к себе раба щелчком пальцев. Когда это произошло второй раз, Баш вышел из спальни и пожал плечами, словно желая показать, что и сам понятия не имеет, в чем дело. Затем он включил потолочный вентилятор под предлогом, что тот эффективнее распределяет теплый воздух. Но Джонатан понял: вентилятор должен заглушить звуки, доносящиеся из спальни. Они жили в относительно новом здании, поэтому стены были ни к черту. Когда ее трахали, Камела пыхтела словно паровозик, который смог. Она была одной из тех романтичных особ, которые смотрели слишком много мыльных опер и слишком мало порно и думали, что на каждое действие мужчины надо реагировать стоном… будто так лучше запомнится.
Джонатан мог расслабиться, только когда Камела шла спать. Они сидели с Башем допоздна, слушали его коллекцию компакт-дисков и пили пиво «Тихоня». После третьей недели стало понятно, что идет сражение за внимание Баша и его свободное время, и Джонатан побеждает.
– Она хочет от тебя детей, – сказал Джонатан. Пиво «Тихоня» имело приятное ореховое послевкусие. И было достаточно легким, чтобы не запьянеть после нескольких бутылок. Из колонок доносилась слишком хорошо спродюсированная песня «The Killing Love».
Баш покачал головой:
– От одной мысли об этом хочется обратиться к господину Вазектомии. Но я знаю, если сделаю это, она решит усыновить детей. У нее есть план на тридцать лет вперед.
– Она с тобой советовалась?
Баш скорчил гримасу:
– А ты как думаешь?
Джонатан сделал большой глоток пива. Потом прочистил горло:
– Думаю, Камела давным-давно включила автопилот. И никто не объяснил ей, что к чему, когда она начала строить планы. Сейчас этих планов накопилось так много, что они скоро обрушатся и раздавят одного из вас или обоих.
– Ммм. – Разговорчивая сторона Баша куда-то делась. Он покопался в полиэтиленовом мешке и достал печенье с предсказанием, разломал и съел. Безразлично взглянул на бумажку с предсказанием и выкинул ее в пепельницу на кофейном столике. В пепельнице, помимо сигаретных окурков со следами помады Камелы, была целая гора таких бумажек. Некоторые обгоревшие. Баш покупал печенье с предсказаниями оптом, у поставщика ресторанов. Он мог съесть штук пятьдесят, пока смотрел фильм, и всегда читал предсказания, прежде чем их выкинуть. Он словно искал озарение или единственное предсказание, которое идеально подошло бы к его жизни.
Реакция Баша на выражение лица Джонатана была красноречивой: «Ты – единственный человек, который находит странным маниакальное поедание печений с предсказаниями. Спорю, что многие их любят. Поэтому вот, угощайся». 
– По-моему, Камела относится к тем женщинам, которые запрограммированы на поиск мужа, – сказал Джонатан. – Они уверены, что кто-то захочет проводить с ними время, только если его заманить и обмануть. Мамочка говорила им: научись краситься, чтобы твоя добыча не увидела яму, скрытую под ветками.
Джонатан говорил жестокие вещи и знал это. По гардеробу Камелы он мог сказать, что она находится в том возрасте, когда стратегическое сокрытие становится более важным, чем диета. Платья с многослойными юбками, которые она носила на работу, скрывали ширину бедер. Скоро в ход пойдут шарфы с брошами, чтобы спрятать двойной подбородок. Пальто прямого кроя отвлекали внимание от разросшейся пятой точки. Джонатан предпочел не делиться этим наблюдением, как и другими, более неприятными. Сам Баш был отнюдь не кожа да кости. Но он не мог не заметить, что она ни в чем себе не отказывала – ни в двойном десерте, ни в плане на семью.
Если этого же хотел Баш, то замечательно. Но его дискомфорт и сдержанность говорили об обратном.
– Она мне всю плешь проела о том, когда ты съедешь, – сказал Баш. – Найди себе жилье. – Он прикончил свою «Тихоню» и встал за двумя новыми бутылками, захватив печеньку, чтобы подкрепиться по дороге на кухню. Джонатану не удалось увидеть предсказание. Когда Баш вернулся, он потирал лоб, словно у него была похмельная головная боль.
– Жаль, в этом доме нет свободной квартиры, – сказал Джонатан. Они это уже обсуждали. – Было бы идеально. Я бы не вертелся у нее под ногами, мы вместе ездили бы на работу, но у каждого появилось бы больше личного пространства.
– Последнюю студию сдали два месяца назад. И управляющему ты можешь показаться слишком странным. Мы с Камми производим впечатление успешной пары. Но если бы я был один, сомневаюсь, что мне удалось бы здесь поселиться.
Джонатан и Баш сходили в несколько местных агентств по аренде жилья. У большинства из них были очень странные требования к квартиросъемщикам. Один сотрудник уверял их, что решение о сдаче жилья зависит исключительно от наличия свободных квартир… и что стрижка Джонатана никак не может на него повлиять. У Джонатана отвисла челюсть от удивления. Баш подошел ближе, бросил на агента огромную тень и высказал осторожное мнение, что, возможно, его лысина и плохое зрение – результат того, что в молодости на ферме он перетрахал слишком много живности.
Можно вычеркивать еще одно агентство.
Третья неделя перетекла в четвертую. Очевидно, у Камелы за эти четыре недели были месячные. Но Джонатан не заметил никаких изменений в ее поведении. Она всегда такая враждебная?
– То есть мне нравится, что ты гостишь у нас, Джонатан, – сказал Баш. – Тусовки, обеды в ресторанах, фильмы в грайндхаусах – все это мне по душе, и Камми это известно.
Она начала называть его Джон, зная, что его бесит такое обращение.
– Может, она решила игнорировать то, что не входит в ее мастер-план.
– Ага. – Баш сломал еще одно печенье и выбросил предсказание в пепельницу.
Остерегайся слишком щедрых предложений.
– Она же местная, верно? Ты здесь с ней познакомился?
Баш кивнул:
– Она пришла устраиваться в «Рапид». Ее бросил жених, какой-то Роберт, не помню его фамилии. Вся ее мебель хранилась на складе. Я искал угол в Рассет Ран, но в одиночку аренду было не потянуть. Мы с Мелани расстались, и я начал встречаться с официанткой из «Яблочного пирога», можешь себе представить?
– Оу, город малолеток. А ты – рисковый парень. – Джонатан решил попробовать печенье с предсказанием. О человеке судят по делам.
– В любом случае, Мелани уехала и тут подвернулась Камела. Мы пообедали. Мы переспали. И она говорит: если съедемся, это решит кучу проблем. Как партнеры. Может, это станет началом чего-то настоящего. Вроде отношений, когда ты живешь с кем-то, пока не встретишь кого-то лучше. Тогда ее шепелявость казалась мне милой. Да и сейчас мне так кажется. Не знаю… И в процессе у нее вдруг возник этот план – состариться вместе… До сего дня я его не опротестовал.
Баш выдохнул пивной воздух и попытался собрать его в больших ладонях, словно хотел придать форму, сделать свои проблемы видимыми, чтобы сокрушить их. Ему никогда не нравилось «что, если», вся эта мечтательная дребедень. Он уничтожил еще одно печенье.
Брак требует более серьезного обдумывания.
– Аминь, – прокомментировал он.
– Это та женщина, на которую ты смотришь и говоришь: «Я хотел бы прожить с тобой до конца своих дней»? – Джонатан вертел в руках снежный шар. Мертвые снова оказались погребены под слоем снега.
– Нет. Сейчас точно нет.
– Ты решил подстраховаться. – Одним движением руки Джонатан эксгумировал всех мертвецов. Снег напоминал творожные хлопья.
– Угу.
– Тогда вы оба ждете последней капли. Хотите перетерпеть друг друга, потому что никто не желает взять на себя ответственность и прекратить отношения.
– Разве не все так делают?
Джонатан согласился:
– Мне начинает казаться, что нет ничего хорошего в том, чтобы наблюдать за тем, как отношения перезревают, гниют и наконец падают с дерева. Даже когда они превращаются в компост и возвращаются в землю, люди продолжают убеждать себя в том, что ничего не изменилось. Надежда умирает последней. Как и чувство вины. Но конец – это конец. Я сам в этом еще не так хорош, но учусь.
– В отношениях ты понимаешь меньше, чем я, – сказал Баш. Он осушил очередную бутылку пива.
– Мы сейчас говорим о тебе и твоей соседке, здоровяк.
У Баша появился огонек в глазах, сигнализирующий о том, что он готов к порции турбо-кофе.
– Не надо сбивать меня с толку. Я больше тебя, малявка. Вернее, недомалявка.
– О да. Попробуй разубеди меня.
– Я не говорил, что выше тебя, маленький член.
– Угу. – Джонатан использовал бутылку в качестве микрофона и заговорил с азиатским акцентом. – Эй, мистел, вы пытаетесь завести машину без бензина. Вплочем, эта масина – «датцун».
– А вот и нет, чаквелла ! – Баш встал и начал издавать монструозные звуки, сопровождая их движением таза взад-вперед. – Смотри, как Пикапзилла сминает автобусы! – Он буквально рвал и метал.
Джонатан поднял бутылку ему в ответ:
– Ты хотел сказать, смотри на крушение «Гинденбурга» , беляш?
Баш с гордостью продемонстрировал международное приветствие, между указательным и безымянным пальцем.
– Турбо-кофе на двоих?
– А то! – Джонатан поставил снежный шар на место и взял Магический. Перевернул его, не придумав вопрос.
Жри дерьмо, придурок. 
Баш заправил кофемашину и достал набор мерных емкостей. Открыл бутылки с алкоголем и стал напевать какую-то мелодию.
Джонатан взял еще одно печенье. Всяко лучше, чем играть с Магическим шаром в игру, в которой все равно проиграешь.
Будьте готовы к неожиданным событиям.
– Видел тварь, которую завела Джессика? – спросил Баш из кухни. – Лысая кошка. Редкая порода. Во всем мире их около сотни. Кошка без меха. Похожа на демона, с большими ушами, морщинистой мордой и голодным взглядом. Просто дичь. Ну и уродина.
– Нет, не видел.
Джонатан кормил кошек, когда учился в пятом классе. Было слишком самонадеянно утверждать, что ты владеешь кошкой, так как они постоянно пропадали или умирали страшной смертью. И в обоих случаях не возвращались.
Он ненавидел кота Аманды. Она назвала его Дымком, в те времена, когда в этом слове не было ничего зазорного. Дымок был рыжим полосатым котом. Аманда разрешала ему спать у себя между ног. Множество раз Джонатан наблюдал, как Аманда во сне раздвигала ноги, чтобы кот мог улечься поудобнее, а он в свою очередь терся о нее, касался и согревал. Кроме того, Джонатан подозревал, что его урчание производило нежные вибрации, этакий ненавистный суррогат сексуального соития и деторождения. Захватчик наблюдал за Джонатаном через полуприкрытые щелки дьявольских глаз. Ему удалось попасть в то место, в которое Джонатану дорога все чаще была закрыта.
Мысли о кошках лишний раз напомнили ему о потерях. Баш прав: он понимает в отношениях гораздо меньше.
– Мне всегда казалось, что у кошек и собак одинаковый уровень врожденного интеллекта, – сказал Джонатан. Ему было необходимо хоть что-то сказать, чтобы остановить поток воспоминаний. – Кошатники утверждают, что кошки умнее. Собачники – наоборот. Просто собак легче очеловечить. Они могут быть поводырями или вытаскивать детей, провалившихся под лед. А кошки… кошки смотрят на невидимых монстров.
Невидимые монстры. Так Аманда объясняла привычку Дымка в течение нескольких минут неотрывно смотреть в одну точку в углу.
– У меня кровь стынет в жилах оттого, как они играют со своей добычей. – Баш демонстрировал навыки вспенивания молока. Турбо-кофе скоро будет готов. – Они возятся со своей жертвой, мучают ее, а потом разрывают на части. Для них это просто веселая игра. Обыденный садизм. Это у них врожденное, записано на костях.
– Думаю, кошачий интеллект так пугает, потому что в нем есть что-то внеземное. – Джонатан не мог избавиться от мысли, что всякий раз, когда Дымок устраивался у Аманды между ног, совершалось нечто порочное. Ее интерес к хорошему сексу угас, но Дымок каждую ночь проводил на своем ложе. По крайней мере, Аманда признавала, что секс с Джонатаном был хорошим…
Кофемашина забулькала и зашипела. Этот звук ни на что не похож. Кухня наполнилась разрушительным, астматическим шумом.
Если бы Джонатан пожаловался Аманде на Дымка, спровоцировал бы очередную ссору. А их и без того было чертовски много. Все аргументы заканчивались на непоколебимом взгляде Аманды на детей и жизнь в реальном мире и на то, чем занимаются нормальные люди. Затем следовал кошмар в виде невысказанных упреков и молчаливого несогласия.
Задай этот вопрос позже. Пошел ты, мудак. 
Отношения были слишком испорчены, чтобы наладиться. Джонатан и Аманда совершенно не подходили друг другу. Они не могли прийти к одному мнению о простейших вещах. Он знал это. А еще знал, что очень скучает по ней. Ее отсутствие – словно разъедаемая кислотой дыра у него в желудке, которая никогда не затянется. Все напоминало о ней. В магазинах он видел вещи, которые могли бы ей понравиться. Ему было больно оттого, что он скучает по ней. Но еще больнее оттого, что она по нему не скучает. И даже если скучает, никогда не покажет. Это было бы проявлением слабости. Любой их разговор напоминал египетскую гробницу с множеством ловушек. Только то, что они слишком хорошо знали друг друга, позволяло в них не угодить. Он скучает по ней прямо сейчас. И будет скучать, когда свернется калачиком на диване.
Печенье. Пора завести новых друзей.
– Вот, – сказал Баш. – Заполни дыру в своей душе. – Чашка с турбо была размером с пивную кружку. Пульсирующий жар, накрытый белой шапкой молочной пены.
Джонатан сделал глоток и почувствовал, что мир вокруг меняется.
– Баш, мы с Амандой…
– Стоп-стоп-стоп. – Улыбка исчезла с лица Баша. – Я больше не хочу слышать про Аманду. Нет. С этой дурной привычкой надо кончать. Никакой Аманды. Ее не существует, ты понял?
Он не ожидал такого отпора, но Доктору Башу, наверное, виднее. Он умел читать мысли.
– Хорошо, а что насчет вашей с Камелой турнирной таблицы?
– Боюсь, моя дорогая сердечная и постельная подруга Камми превращается в жопаря, – сказал Баш с горечью. Он достаточно выпил, и грубость его не беспокоила. «Разрыв неминуем. Но это не произойдет завтра или на этой неделе. Нужно время. Он сделал глоток, и поверх его черных усов образовались белые. – Лично я думаю, ей все надоест, и она переедет из квартиры. Тогда ты сможешь въехать. Но сперва ты должен выехать отсюда, чтобы мы с ней спокойно закончили. Твое присутствие привело к своего рода разрядке: странным образом оно поставило на паузу разрушение наших с Камми отношений. Теперь она пытается доказать, что с ней мне будет веселее, чем с тобой. Таким образом, мой верный оруженосец, надо подыскать тебе место. Временное пристанище. Чтобы я смог разрушить этот карточный домик самостоятельно и построить новый. Я знаю, что скоро мы с Камми ни к чему не придем. Это моя проблема. Я ее вижу. И решу так, как считаю нужным.
Джонатан знал, что нужно сделать. Он чувствовал, что время пришло. Слишком вежливый ультиматум от смущенного друга. Он должен помочь Башу в этом, а не накидывать дерьмо неверными ответами.
– Ну, если бы я нашел какое-нибудь дешевое жилье… Временное, конечно… То подошло бы что угодно, верно? Ты даже можешь сбега́ть туда, когда здесь станет слишком жарко. – Турбо был острым и горячим, и Джонатан не мог насытиться этим напитком.
Баш взглянул на него с облегчением.
– Когда все будет кончено, начнется Шоу Джонатана и Баша. Я тебе обещаю, Малыш Дино! – Луизианский акцент Баша начал проскальзывать в его речи. Так было всегда, когда он мешал алкоголь с кофеином.
– Помнишь место, которое мы смотрели на прошлой неделе? Оно максимально без изысков. Проще только палатка. Я скажу, что собираюсь там готовить, и они установят духовку, которую можно использовать в качестве обогревателя. Не похоже, что там все в порядке с паровым отоплением. Ты мог бы одолжить мне свой магнитофон. – Компромиссы в пользу Баша начали перевешивать, и Джонатан решил, что он вправе озвучить свои требования. – У этого здания есть одно преимущество.
– Какое?
– От него до «Рапида» можно дойти пешком. Даже в самую ужасную погоду я смогу добраться до работы на своих двоих.
– В самую ужасную? – Баш усмехнулся. – Бро, ты не знаешь, что такое здешняя ужасная погода. Еще не знаешь.

Восемь

Она шла вниз на три этажа, и Круз подумал: «Господи Иисусе, кто-то может туда упасть и разбиться».
Фергус, мажордом в Кенилворт Армс и по совместительству – невероятный жирдяй, проинформировал Круза, что эта бездна на самом деле – вентиляционная шахта. Хотя было непонятно, что она вентилирует. Разве что в ней можно уловить запах соседского ночного горшка. Примерно в трех метрах еще имелось одно заколоченное окно ванной. Другие разбросаны сверху и внизу, со всех трех сторон, черные и запотевшие, как обычно происходит с окнами рядом с душем – их затуманивает смесь пара и мыльной пены.
Стены шахты были обиты ржавыми листами из гофрированной стали. Всякий раз, когда кто-то в этом здании умывался, Круз слышал тихий звук капающей воды. С высоты последнего этажа невозможно разглядеть дно шахты, но, судя по запаху, оно было покрыто застоялой водой, компостом и канализационными стоками. Надо быть силачом, чтобы открыть это проклятое вентиляционное окно хотя бы наполовину. И все усилия – ради вони жидкого удобрения.
За окном царила непроглядная тьма и удушающая теснота. Круз не мог ничего разглядеть ни вверху, ни внизу. Отверстие шахты на крыше было чем-то накрыто. Наверное, из-за снегопада.
– Вентиляция. Понятно. – Он захлопнул окно, и с петель осыпались хлопья краски.
Это была яма. Но в текущих обстоятельствах здесь его дом. Главный плюс: без Баухауса.
Быть частью мокрых снов холостяка, в интерпретации Баухауса, немногим приятнее клизмы с отбеливателем. Он был не просто продавцом кокаина, а стереотипным дилером. И упивался своей ролью. Полдня проводил в телефонных разговорах, а вторую половину хвастался и болтал. Он был похож на свинью – заторможенный, откормленный. Пары секунд ослиного смеха Баухауса хватило, чтобы Круз навсегда его возненавидел. Он был из той породы говнюков, которые приходят в восторг от собственных тупых шуток и сдавленным смешком пытаются намекнуть окружающим их подхалимам, что надо бы смеяться, а то будет хуже.
Баухаус постоянно смеялся этим смехом на публике, выкладывал по пятьсот баксов за ужин и тратил хорошее шампанское на свой очередной трофей, подобранный в зоне малолетних проституток-кокаинщиц.
Той первой ночью Круз под утро прокрался в святую святых Баухауса. Там лежал он, голый, храпел, как выброшенный на берег кит, и обнимал тринадцатилетнего ребенка, который оказался мальчиком и которого не представили.
Крузу наконец удалось успокоить кокаиновую метель в голове, и он вырубился на диване в гостиной. Через пару часов проснулся. Вернувшаяся в мир живых Чари усердно делала ему минет. Стоило ей припудрить носик, и она превращалась в монстра из фильма. Настоящая Оралзилла. Круз даже не почувствовал, как она стянула его штаны. С трудом вырвался, хотя, справедливости ради, особо и не старался. Он решил привести себя в чувство. Щепотка назального эспрессо вернула комнате все краски – словно ударяешь по телевизору рукой, и тот опять начинает работать. Чари продолжала сосать его член с демоническим рвением. За барной стойкой из оникса виднелись распростертые ноги. Кристал по-прежнему валялась на кухонном полу в отключке. Подошвы ее ног были грязными. Белые гранулы приклеились к верхней губе Чари. Похоже на неумелый детский макияж. Она была под кайфом и вряд ли уснет в ближайшие часы. Возможно, не спала всю ночь, обсасывая столовые приборы или танцуя вокруг стойки кровати, будто на пилоне, пока Баухаус трахал в задницу своего любимчика.
Все эти голые сиськи и пьяные ласки с папиком на самом деле были представлением для Круза. Какая радость! Все это дурно пахло тухлыми яйцами.
Круз сразу понял, что ему нужно собственное жилье. Место подальше от этого шоу уродов. И поближе к школе Оквуда, где можно запереться и не бояться всевидящих камер и сигнализаций Баухауса. Безучастное лицо Чари, глотающей сперму, вероятно, прямо сейчас снимает скрытая камера. Тоже белое, подумал Круз, может, это все, что ей нужно.
Он слишком часто трахал снежных королев. Ему бы позавидовали похотливые рок-звезды. Его это больше не заводило, только отвлекало. Кончать в Чари было все равно что кончать в манекен. Спазм и опорожнение. И слабая боль. Ее рот был сухим из-за частых минетов. Чтобы помочь ему забыть день, который начался с влажного падения Чикиты, потребуется что-то более мощное. С Круза хватит человеческой анатомии.
Особенно если речь идет о его внутренних органах в руках Эмилио.
На шее Эмилио, на толстой цепи, висела складная опасная бритва – талисман его бандитской молодости. Не так давно он увековечил ее в платине, и она была такой острой, что могла резать воздух. Круз слышал много историй о фокусах, которые Эмилио мог показывать с помощью своей бритвы, если его вывести из себя. Например, фокус с исчезновением языка. Или с исчезновением яиц. И они были настолько реальными, что с трудом верилось в подобные иллюзии.
Нет, спасибо. 
Надо заставить Баухауса найти ему жилье. Любое.
Через два дня Круз был новым жильцом в Кенилворт Армс, неподалеку от школы Оквуда.
Первым шоком на новом месте стал Фергус, «менеджер». Если бы в этом мире существовала справедливость, его должность звучала бы как «мерзкий тип». Одежда Фергуса выглядела так, будто ее сняли с трупов алкашей. И он вонял так, будто ежедневно пил по флакону одеколона. Возможно, он хотел законсервировать свою плоть, рыхлую и покрытую пятнами, будто перезрелый фрукт. Его потрепанные кеды были скользкими и грязными, хотя когда-то имели белый цвет. Возможно. Круз подумал, что в них вылупились какие-нибудь твари, а Фергус натянул их на свои жирные мозолистые ноги, когда оболочки и плацента были еще теплыми. Похожий на гнома с потухшим взором, он источал ароматы гнилых фиников и кислого пота, щедро приправленные лосьоном после бритья. С двух сторон каждого его зуба была коричневая щель. А кончики обкромсанных волос даже в такую морозную погоду покрывала мутная жидкость. Крузу предстояло узнать, что этот парень понимал английский только первого числа каждого месяца, когда приходило время вносить арендную плату. Он проинформировал Круза – на английском, – что арендная плата принимается только наличными или через денежные переводы. Это нововведение полностью на совести новых жильцов, оказавшихся неблагонадежными.
«Мы должны соответствовать стандартам, мистер Круз». Фергус не произнес это вслух, иначе Круз взорвался бы от смеха.
Комната с ванной, которая досталась Крузу, гордо именовалась «студией». Если покрытие на полу можно было назвать ковром, то струп можно называть здоровой кожей. Ему достался холодильник, как он и просил. Тот занимал нишу, когда-то исполнявшую функции шкафа. Два больших окна смотрели на Гаррисон-стрит с высоты третьего этажа. Когда работал паровой воздухонагреватель, окна обычно запотевали. Даже зимой здесь было жарко как в сауне. Дом построен задолго до изобретения теплоизоляции, поэтому теплый воздух с нижних этажей поднимался наверх и аккумулировался на последнем.
Ванная комната неожиданно оказалась отделана новой плиткой, и смесители работали, как надо. Туалет не булькал. Хотя бы этот аспект квартиры выглядел прилично, пусть и без изысков.
Круза представили всем заинтересованным лицам как нового курьера Баухауса. Оквудские парни представляли собой зоопарк из яппи с блондинистыми шевелюрами, крепкими рукопожатиями, улыбками будто с рекламного плаката и голубыми глазами истинных арийцев. Будущие врачи или юристы. На вагинах их подружек можно было нащупать застежку-молнию. Круз разбавлял семидесятипроцентный кокаин Баухауса десятью процентами аспирина. Оквудские дилдо все равно не понимали разницы, а дополнительный доход не помешает. Круз накопил приличный запас чистейшего кокса из центральной горки для собственного пользования.
Где-то через неделю ему стало невыносимо скучно. Он с головой окунулся в чикагскую жизнь. За пару дней без проблем оснастил себя как следует. В центре города раздобыл бумбокс и сорок кассет, ботинки, новую одежду, зимний гардероб, в том числе стильную армейскую куртку черного цвета с утепленной подкладкой на молнии. Он представлял себя Шварценеггером, когда наряжался. Каждое движение сопровождала пафосная музыка в голове.
И ничего примечательного не происходило.
Как-то раз Круз заправился розовой перуанской снежинкой и решил заняться уборкой в ванной комнате. Тогда он впервые услышал стон призрака, обитавшего в здании.
Полвторого ночи. Трехэтажный клоповник Фергуса полон разными звуками: музыка из колонок, хлопанье дверей; злые голоса, что-то кричавшие на испанском в коридорах. Круз услышал пронзительный вопль, означавший, что чернокожие молодожены из 314-й квартиры снова начали избивать друг друга, став ближе к суду или тюрьме. Престарелый белый долбоеб прошаркал по коридору, ворча о том, как евреи захватили великую страну. Впервые Круз встретил этого жильца у почтовых ящиков. Он всегда был одет одинаково: носки в ромбик, домашние тапочки, высоко подтянутые штаны, рубашка и галстук. Вокруг суровых мятно-голубых глаз синяки алкоголика были набиты словно татуировки. И над всем этим возвышалась копна седых волос, как у сумасшедшего ученого. Если почту приносили поздно, были виноваты евреи. С почтой приносили только счета – от евреев, жадных до его денег. Если в почте попадались рекламные буклеты – правильно, опять евреи, которые хотят наводнить страну рекламой и набить свои карманы. Почтальон, без сомнения, наемный убийца из Моссада. Все это было сказано Крузу, когда он абсолютно искренне ответил «нет» на первый и единственный вопрос старика.
Был ли ты когда-нибудь?.. 
Крошечные кочегары, трудящиеся у топки в мозгу Круза, запросили немедленной добавки топлива. Он организовал срочную доставку для их миниатюрных лопаточек: одну дозу – для левого, вторую – для правого полушария. Для левого чуть больше, чтобы сбалансировать.
Круз отмерил дорожки на тыльной стороне ладони. Остатками порошка смазал десны. Чихнул и расслабился. 78 вдохов в минуту. Он прочистил каждую ноздрю водой из-под крана, и каждая плитка кафеля в ванной стала четкой и выпуклой.
Он знавал наркоманов, которые страдали от галлюцинаций, сопровождающихся тем, что доктора называют «чистым сенсориумом». Какой бы фантом ни породило ваше сознание, он кажется абсолютно реальным, потому что то, что вы видите, – совершенно обычно. Если вы переборщили с ЛСД и комната наполнилась мармеладными драконами, изрыгающими чизбургеры и танцующими твист, вы понимаете, что это странно. Круз забыл настоящее имя Человека-паука, но его история – прекрасный пример данного феномена. Парень вбил себе в голову, что по нему ползают крошечные пауки. Вполне обычные крошечные пауки. Целая куча. И это выглядело вполне правдоподобно для его сознания под воздействием химии. Когда он понял, что не может смахнуть тварей (страдал от боязни насекомых), решил спалить их пропановой горелкой.
Человек-паук позже умер в отделении для бездомных. У него отказали легкие, сожженные постоянным курением. Этот трип длился семь дней.
Человек-паук стал историей. Круз умел учиться на чужих ошибках, поэтому сперва не обратил внимания на звуки, издаваемые кенилвортским призраком.
Бархатная пульсация в висках притупила головную боль, которую вызывал скрежет зубов. Он подумал, что надо попросить у Баухауса немного либриума. Эта мысль не задержалась в мозгу и упала в конвульсиях, потерянная навсегда. Кочегары весело трудились, пыхтя и закидывая в печь его головного мозга белый уголь. Мистер Сердце пустился в слем, и на микросекунду ванная комната озарилась ярким светом.
Через фоновый шум, наводнивший здание, слух Круза смог различить странный звук.
Стон?
Он становился громче, а потом затихал, подчиняясь собственному ритму. Цезура делала его едва различимым в какофонии хлопающих дверей и гремящей латиноамериканской музыки. Круз знал, что кокаин обостряет чувства. И замер, как охотничья собака, готовая к броску, прислушался. Стон дразнил периферию слуха. Всякий раз, когда он думал, что наконец услышал его, в слуховые каналы поступала новая информация. Ее подхватывали жадные нейроны. Синапсы выпускали заряд. Первый эквивалент, зафиксированный на тикер-ленте сознания, – звук улицы, больше похожий на стон боли, чем удовольствия. Глубокий, идущий прямо из нутра. Так оплакивает несварение желудка алкаш в темном переулке, выпив бутылку острого соуса на пустой желудок.
Кто-то смыл воду в туалете, и посторонний звук стих. Карие глаза Круза рефлекторно заблестели огоньком враждебности. Он был готов избить любого, кто встретится на его пути. Не важно, коп или гражданский.
Пчелы-трудяги в голове принялись за работу. Какой еще призрак? Скорее всего, безмозглый наркоша раскрашивает блевотиной плитку в коридоре. Типичный субботний вечер.
Он слышал, как за дверью вопит и носится мелкий пиздюк Веласкеса. Хотелось швырнуть этого засранца в лестничный пролет. Его зубы болели от громких детских криков.
Он познакомился с женой и сыном Веласкеса на третий день в Кенилворте. Их квартира находилась рядом с неработающим лифтом. В этот же день обнаружил, что его холодильник сошел с ума и меняет температуру, как ему вздумается, без предупреждения. Вот он морозит, как надо, а в следующую минуту в нем жарко словно в печке. Причем это происходило, исключительно когда Круз клал туда продукты вроде мороженого или творога, которые воняют словно разложившийся труп, если их нагреть. Он безуспешно пытался выпросить другой холодильник у Фергуса Ле Мерзье и понял, что, скорее всего, получил лучший экземпляр из подвального склада.
Если спуститься по лестнице, пройти мимо вышеозначенного склада, миновать две скрипучие двери и проследовать по крытому переходу, то можно очутиться в жалком подобии прачечной. В ней стояли одна стиральная машина и одна сушилка, с прорезями для монет. Обычно одна из машин не работала. У прачечной не было стен, поэтому в ней творился полный хаос.
Сегодня верхний этаж провонял дешевым сигом. Круз представил себе, как отравленную сточными водами рыбину вытащили из промасленной воды озера Мичиган и кремировали на раскаленной решетке. Фу!
Он достал из холодильника бутылку пива «Тихоня» и, к своему облегчению, обнаружил, что тот работает исправно. Чтобы открыть бутылку, нужна открывашка. Круз осторожно закрыл дверь холодильника, боясь вызвать проклятие. Если холодильник опять сломается, то можно охлаждать пиво в сугробах, скопившихся на карнизах за окном… конечно, если оно не вмерзнет. Сделав два больших живительных глотка из бутылки, он средним пальцем собрал остатки порошка с зеркала. Дьявольская пыль для десен! Он облизал пальцы.
Круз напряг слух в надежде снова услышать призрачный стон, но услышал только пиздюка Веласкеса. Потом запикал пейджер, прикрепленный к карману его джинсов. Он должен был просто завибрировать, но звук почему-то оказался включен, и Круз едва не подпрыгнул до потолка и не уцепился за люстру от неожиданности. Люстра была ржавая, покрытая пылью и паутиной и вряд ли выдержала бы его вес.
Ебаный Баухаус. 
Время и удобство полностью зависели от суровой чикагской зимы. Доступность была сравнима с русской рулеткой. Поэтому Крузу приходилось срываться по звонку, чтобы соблюсти порядок, установленный его ментором со Среднего Запада. Жирный педофил. Как только прозвучит сигнал пейджера, он должен пройти три квартала на север, до почты. Там, в абонентском ящике под номером 100, его ждал сюрприз. Затем следовало позвонить по телефону-автомату в помещении почты на один из секретных номеров Баухауса и узнать адрес доставки, получить особые инструкции. Такова процедура – пока Круз не обзаведется более надежным жильем и телефонным номером. Баухаусу нравилось контролировать. Телефоны-автоматы просто необходимы тем, кто помешан на безопасности. Какую бы шикарную хату ни приобрел себе в будущем Круз, она никогда не будет такой же параноидальной, как маленькая крепость Баухауса. Кроме того, абонентский ящик почты США – самое безопасное место для передачи товара во всем Оквуде.
Он допил пиво, глотая пену. Зашнуровал новые ботинки – потертая кожа, оливковые холщовые бока, качественные толстые набойки. Соль и химикаты уже стерли блеск, но Круз нанес на них водоотталкивающее средство. Он надел черную куртку и затянул пояс, чтобы не впустить холод. Застежки щелкнули, собачка молнии поднялась до самого горла. В кармане под молнией на воротнике сложен капюшон. Он обернул шарф на липучке вокруг шеи. На улице – десять градусов ниже нуля. Подергал ручку внутренней двери и убедился, что она заперта. Похлопал по карману, чтобы проверить, не забыл ли ключи, и двинулся по внутреннему коридору, пахнущему затхлостью. Напротив была дверь в соседнюю квартиру. Круз вышел через центральную дверь в тамбур и убедился, что она тоже заперта.
Посмотрел вниз. На него глядел тощий черный кот и ждал, когда его впустят.
Круз был безразличен к кошкам. Он пришел к выводу, что единственное отличие между ними и крысами в том, что кошки научились умасливать человеческих существ. Круз задумался, не принадлежит ли животное его соседке по тамбуру, какой-то там Линде – толстой даме, чья запертая дверь находилась в полутора метрах от его, в импровизированном общем коридоре.
Обошел кота, который вдыхал воздух в тамбуре с таким видом, будто жил здесь. Если это действительно кот Линды, сам найдет способ попасть внутрь.
Круз направился к кривой узкой лестнице. Фергус никогда не починит лифт. Таракан Веласкеса буянил под дверью квартиры 314, громко топая: топ-топ-топ. Неуклюжий маленький придурок. Почему люди обязаны терпеть эту безумную самбу? Лишь потому, что дети слишком глупы, чтобы вести себя иначе? Мелкий засранец застыл, уставившись на Круза, одетого во все черное. Какое-то время они смотрели друг на друга. Потом ребенок с воем влетел в открытую дверь квартиры 314. Ну и хорошо. Круз представил, как заматывает мелкого долбоеба клейкой лентой. Заклеивает его оглушающий рупор, склеивает ноги и сбрасывает этот маленький сверток счастья в шахту лифта. Наконец все будут спать спокойно.
Тротуар улицы Кентмор, ведущей на север, был покрыт свежим слоем снега. В это время суток, когда на дорогах почти нет машин, Круз мог насладиться красотой зимы. Снежные вихри размывали улицу в мягкий фокус. Уродливые здания теряли очертания и превращались в нечто готическое. Громоздкие автомобили с колесами и решетками радиатора, забитыми комьями снега, оказывались погребены под гладким, текучим, однородным слоем бесцветной чистоты.
Кто-то сказал Крузу, что белый – это полное отсутствие цвета. В виде снегопада он выбеливал индивидуальность. И Кентмор-стрит это пошло на пользу. Вокруг уличных фонарей образовалось голубое свечение, они стали похожи на канделябры из волшебной страны.
Круз широко шагал по улице Кентмор. Под ногами хрустел снег. Он быстро научился преодолевать нетронутые снежные наносы. Возле путей подвесной железной дороги прошел мимо магазина, в окне которого горела надпись «Открыто 24 часа», хотя на самом деле он закрывался в полночь. Какая разница, если пиво там все равно не продается? Почта находилась в квартале от железной дороги. В тоннеле темно и сыро. Каменные стены исчерчены граффити. Круз был единственной живой душой на пустынной улице домов с темными окнами. На первом перекрестке порыв ветра обдал его снегом, настолько холодным, что он не растаял от контакта с теплом его кожи. Снежинки были жесткими как песок или крошечный град; словно стеклянная пыль или молотый перец. Глаза Круза заслезились.
В тоннеле оказалось холоднее, хотя и безветренно. Звуки здесь были глухими и таинственными. Круз снова вспомнил о призраке, своем воображаемом друге из эктоплазмы. Укрывшись в тоннеле, он затянул завязки универсального капюшона. Его замерзшие уши казались хрупкими на ощупь.
Почтовое отделение Оквуда являлось островком прошлого. Оно располагалось в здании с дорическими колоннами, мраморными полами, арочными сводами, украшенными скульптурами и настоящей чугунной решеткой, выкованной во времена Кулиджа . Столешницу прилавка покрывали медные листы, кропотливо приколоченные рядами гвоздей с медными шляпками. На арках виднелись латинские надписи. Голоса гулко отражались от сводчатых потолков. Настоящее святилище богов… теперь превращенное в одно из мест для передачи товара дядюшки Баухауса.
Он осторожно поднялся по ступенькам. В первый раз здесь поскользнулся и чуть не расшиб голову о лед и гранит. Порыв ветра захлопнул огромную, отделанную медью дверь. Она была такой же тяжелой, как и выглядела. Чтобы ее открыть, требовались немалые усилия.
Его щеки окутал теплый воздух. Открыв двустворчатую вторую дверь, Круз увидел женщину в длинном бордовом пальто. Она шла ему навстречу с толстой пачкой писем в руках. Он немного подождал и придержал ей дверь. Она быстро взглянула на него и сдержанно улыбнулась, неопределенной, но благодарной улыбкой. Никогда не знаешь, кого встретишь в такой час у абонентских ящиков.
Ее скуластое, кошачье лицо было наполовину закутано в шарф ручной вязки. Курносый носик трогательно торчал над верхней складкой шарфа. Яркие васильковые глаза были широко посажены. Легкая пучеглазость придавала лицу какую-то детскость. Наверное, при покупке алкоголя ей приходилось предъявлять удостоверение личности. Облако черных кудрявых волос обрамляло лицо. Кончики волос укутаны шарфом, а сверху прическу приминали ярко-красные меховые наушники. Снежинки запутались в волосах, и теперь их капли блестели, как елочные украшения.
Не сбавляя шаг, она натянула шарф на нос. Круз отошел в сторону, чтобы пропустить женщину. Спереди ее пальто украшали два ряда позолоченных пуговиц с орлом. Словно бросая вызов снегу, она надела кожаные сапоги на пятисантиметровых каблуках. Но даже на них казалась миниатюрной, ростом около ста пятидесяти пяти сантиметров. Лишь округлая пятая точка под пальто выдавала в ней женщину, не девочку. Она уверенно прокладывала путь сквозь снег. Круз представил себе ее мускулистые ноги и улыбнулся.
Теперь у него под шарфом было так же жарко, как в лобби почтового отделения. Он приоткрыл дверь, чтобы посмотреть ей вслед. Она направилась на юг по той же стороне улицы Кентмор, по которой он сам только что пришел. Круз понял это по следам. Значит, она жила в этом районе, неподалеку от почтового отделения. Вероятно, поздно возвращалась домой откуда-то. Вероятно, он мог видеть ее дом из собственного окна.
Внезапное приятное чувство ударило в голову, словно двойная порция бурбона «Джек Дениелс». Иногда желание может застать врасплох. Наблюдая, как она исчезает за стеной снегопада, Круз понимал, что, если ничего не предпринять, оставшийся вечер проведет, мучимый эрекцией. Он был одиноким и беззащитным, и мимолетного взгляда на нее хватило, чтобы выбить его из колеи.
Его ягодицы жалостно сжались, тоскуя по утехам ниже пояса.
Он был один-одинешенек. Не считая Кенилвортского призрака. И белоснежного носка для дрочки в ящике комода.
О-о-о, боже! 
В абонентском ящике под номером 100 Круз обнаружил, что Баухаус сделал его тяжелее на целый килограмм. Серьезные проблемы с законом гарантированы, если кому-то захочется поиграть в копа и замести его. И неважно, что в квартире 307 уже припрятана такая же партия. Вчерашняя доставка. Это глупо.
Головная боль вернулась и выдавливала глаза изнутри. Сукин сын!
Он бросил мелочь в один из телефонов-автоматов, которые находились в маленьких нишах рядом с двухстворчатой бронзовой дверью.
Прослушав идиотское сообщение на автоответчике (с музыкой из «Так говорил Заратустра», которая была знакома Крузу по «Космической Одиссее 2001 года»), он набрал код, запускавший проверку телефонной линии. Если разговор никто не подслушивал, его соединят с живым человеком. Кто-то точно дома, в противном случае Круз не получил бы сообщение на пейджер.
Еще гудки. Затем голос Чари, запыхавшийся и уставший:
– Да, алло?
– Дай трубку Баухаусу. Я притащился сюда в такой холод не для того, чтобы слушать твою обдолбанную задницу.
Чари икнула и выругалась. Телефонная трубка с треском ударилась о барную стойку, и она позвала Папика. Максимальный уровень дерьма, на которое хватало терпения Круза, был превышен в несколько раз…
…и в голове, и ниже пояса горел образ женщины, которую он только что встретил. Он видел маленькую лужицу от растаявшего снега там, где она стояла, рядом с маленькими почтовыми ящиками.
– Как дела, малыш? Всё путем?
– Какого хуя ты меня так нагрузил? Хочешь колокольчики ко мне привязать? Может, мне просто на лбу написать: «НАРКОТА»?
– Успокойся чуток, малыш. В это время года поток всегда увеличивается. Поставки. Спрос. Понимаешь? Прибыль. – Баухаус шумно вздохнул. – У тебя на это разве не встает?
Ему было тяжело следить за бреднями этого любителя. Что бы Рози сказал на его месте? Он попытался дышать ровно. Рози бы сказал… Рози бы… Рози…
– Будущие политики из Оквуда нуждаются в подпитке перед зимними праздничными вечеринками, – сказал Баухаус. – Веселье в кругу семьи, обмен женами, грязные тайны, бокал коньяка в дедушкиной компании и подобное дерьмо. Чтобы расслабиться, они устраивают другие вечеринки, на которых вместе со сверстниками употребляют запрещенные вещества. Тут в игру вступаем мы. Сразу после сутенеров, которые поставляют шлюх, обслуживающих все общежитие по цене одного студента. Эта партия уйдет за считаные часы. Поверь мне. Мертвым грузом денег не заработаешь.
Рози бы сказал… воспользуйся вечеринкой, которая идет круглые сутки в голове у этого скряги. Сделай, что он хочет, но возьми себе то, что хочешь ТЫ. Ну и что, если придется немного запачкаться. Он станет историей, а ты продолжишь существовать.
– Хорошо. Но чтобы к послезавтра этих двух кило не было у меня на руках. – О боже, до смешивания и фасовки у Круза под крылышком лежало порошка на сто штук. Он старался держаться и не нервничать. Надо оправдать доверие Рози. – Но два кило, чувак…
– Поверь, к концу этой недели через тебя пройдет гораздо больше. Эй, расслабься. Я знаю, что делаю. – Круз услышал на заднем фоне смех одной из малолеток.
– Кстати. Баухаус, ты же раньше был сутенером. Не мог бы ты прислать мне одну девушку. Сегодня. Только не безмозглую малолетку вроде Чари или Кристал. Совершеннолетнюю.
– Предлагаю выпить за… как там его… Макбрайда! – Круз услышал звон льда в стакане. Боже, Баухаус – полный дебил.
Мысли о Баухаусе напомнили ему об Эмилио. Его разветвленная сеть в Майами, лихие кубинские пилоты, партизанская цепь поставок в Боливии. С Эмилио шутки плохи. Он не разыгрывает крутого.
– Запомни эту просьбу и выполни ее, por favor . И еще одно. – Он намеренно воздержался от требований и грубости. Возможно, Баухаус тоже мог расправляться с людьми. Просто здесь это делали иначе.
– Что еще тебе нужно, Круз? – Не малыш. Круз шел по тонкому льду. Да, сэр. Не стоит судить о придурке по яркости его наряда. 
– Если ты хочешь, чтобы я торговал в таких объемах, мне нужен ствол.
– Думаю, ты имеешь в виду пистолет, а не то, чем ты собираешься тыкать в девку, которую заказал. – К Баухаусу вернулась его жизнерадостность. – Пистолет. La pistola . Да?
Круз решил надавить еще чуть-чуть:
– Любой, девятимиллиметровый, сделанный не в Америке. Предпочтительно с чем-нибудь посерьезнее, нежели обойма на восемь патронов.
Баухаус фыркнул:
– Я позвоню Марко. Йо, земеля!
Круз был готов разбить трубку о стену, представляя, что делает то же самое с черепной коробкой Баухауса.
– Ты понял меня? И не забудь про девушку. И постарайся, чтобы у нее не было венерических заболеваний с непроизносимыми названиями. Понял, что я сказал? Не обмани и не тяни меня за яйца. Иначе можешь засунуть в зад всю свою партию и протолкнуть дубинкой!
– Успокойся, малыш. Остынь.
– И не называй меня «малыш».
Последовало молчание. Затем Баухаус ответил:
– Только не обижайся, ладно? Ладно. Все записал на заднице Чари. Девушка. Пушка. Как можно скорее. Теперь, если вы готовы слушать, мистер Круз, я расскажу, когда и куда отнести товар.
– Да. Прости. Просто…
Что это было? Досада из-за быстрого побега и странного жилища. Злость из-за того, что променял Рози на Баухауса. Раздражение из-за придурков из школы Оквуда. И в целом черная полоса в жизни. Как он мог это объяснить такому человеку, как Баухаус?
– Забудь, Круз. Это место влияет на тебя, и нужен небольшой отдых, чтобы восполнить силы. Я знаю в этом толк. Слышишь меня? Помощь уже в пути. А теперь запиши, что я тебе скажу…
Круз послушно записал важные данные и повесил трубку не попрощавшись. Он засунул пакет с кокаином за пазуху и приготовился снова выйти в ночь. Чтобы уснуть, придется выпить все пиво в холодильнике. А он не любил пить в одиночестве. Следы загадочной женщины позволили ему выяснить, в какой дом она зашла – на восточной стороне улицы Кентмор, через полквартала от боковой улочки, которая называлась Кенилворт. Он подумал, а вдруг один из фасадов Кенилворт Армс относится к следующему кварталу? Здание простиралось во все стороны, так что, кто знает… Цепочка шагов вела к узкому двухэтажному дому с нарядным крыльцом и занесенной снегом подъездной дорожкой. Машины нет. Возможно, за домом располагался гараж. Тусклое овальное стекло указывало на входную дверь, защищенную от непогоды второй, более уродливой и функциональной дверью. Круз прикинул, что если прижмется лицом к своему окну, выходящему на улицу Кентмор, то сможет увидеть часть ее переднего двора. В окнах не было света. Пришла домой и сразу легла спать.
Круз слышал собственное дыхание. Тело боролось с обезвоживанием на холоде. Он чувствовал, как воздух выходил из него, превращаясь в облако. Представил, как руки согревают полусферы ее задницы. Интересно, лобковые волосы у нее такие же черные и кудрявые?
Остался последний рывок. Возвращаясь домой, Круз прокручивал в голове порнографический фильм под названием «Самое лучшее». В главной роли – Флагшток Круз, пенетрирующий любое отверстие, в которое влезает. Боже, хоть бы Баухаус связался с кем надо, прежде чем вырубиться…
Он счистил снег с ботинок у входной двери на Гаррисон-стрит и направился к лестнице. На полпути чуть не столкнулся с кем-то, спускавшимся вниз в два раза быстрее. Ценный груз обострил реакцию Круза, и он успел вовремя увернуться. Отступил на один шаг назад и встал в боевую стойку. Последняя доза кокаина оказалась кстати.
Парень на лестнице отскочил назад и моргнул. Он не уронил картонную коробку с надписью Del Monte , которую держал в руках. На нем были толстые кожаные перчатки желтого цвета. Как у водителей грузовиков, подумал Круз; с красными застежками на запястьях. Незнакомец натянул вязаную шапку до самых бровей. На нем была зеленая парка с капюшоном и множеством карманов и застежек, как у астронавта. Большой бесформенный капюшон оторочен натуральным мехом, казавшимся очень теплым.
Круз медленно разжал кулаки. Парень тремя ступенями выше расслабился. Он не паниковал, просто был слегка напуган. Время нападения прошло.
– Тише. Я не враг. – В его зеленых глазах читалось скорее легкое любопытство, чем испуг. Он был слишком занят собственными мыслями. Но остался на месте, понимая, что загородил проход.
– Прости, – сказал Круз. Он еще не опустил руки. – Время позднее, понимаешь?
Незнакомец кивнул.
В коробке Круз смог разглядеть папки из манильской бумаги. И кучу документов. Вроде на грабителя не похож.
– Ты переезжаешь сюда, что ли?
– Да. Можно так сказать. – Зеленые глаза внимательно изучали безусое лицо Круза. Может, он ищет слабое место, куда можно ударить?
– Поздновато.
– Люблю действовать незаметно, – сказал парень. – Просто не смог отказать себе в удовольствии насладиться прекрасным заснеженным видом, даже если ради этого пришлось отморозить яйца. А может, я – самый тупой и систематический грабитель во всем Чикаго. Меня ни разу не поймали, потому что я заношу вещи, а не выношу их. – Он вскинул брови и пожал плечами. Проверка на чувство юмора.
Круз решил перестать бычить.
– Как Санта-Клаус. – Каждый сосед был потенциальным клиентом. Этот парень выглядел достаточно нервным. Может, он периодически употребляет. – Переезжаешь сюда, значит?
– Да. В квартиру 207.
– Значит, ты прямо подо мной. Я живу в 307-й. Если закачу слишком шумную вечеринку – не стесняйся. Присоединяйся.
– Учту. – Он переместил вес коробки на другую руку.
– У тебя уже была экскурсия? Познакомился с Фергусом – и все такое?
– О да. – Новенький улыбнулся, обнажив передние зубы, и закатил глаза. – Просто жуть. Мне показалось, парень уже мертв и сохраняет плоть от разложения с помощью одеколона.
Круз ухмыльнулся.
– Только этот метод не очень работает. Я Круз.
– Джонатан. Приятно познакомиться.
Круз состроил смешную гримасу, словно не привык, чтобы у людей были такие длинные, высокородные имена. Джо-на-тан? Уффф, премного благодарен.  Однако эта мысль не задержалась и секунды.
Они обменялись рукопожатием, перчатки при соприкосновении издали офигенный звук трения кожи о кожу.
– Помочь тебе поднять вещи в квартиру, Джонатан?
– Нет, я уже почти закончил. Заметил, что лифт сломан.
– Он всегда сломан. Забудь о нем. О прачечной тоже. Она больше похожа на комнату ожидания в аду.
Джонатан фыркнул.
– Мне удалось раздобыть машину для переезда только на это время. Вот еще одна причина, по которой я крадусь здесь так поздно. А ты по ночам работаешь?
– Типа того. Просто поздно ложусь спать. – Он взглянул на ноги Джонатана. На нем были высокие кроссовки Reebok, промокшие насквозь. Нездешний. – У тебя куча папок и бумаг. Работаешь в офисе?
– Типа того. – Он начал уставать. – Слушай, мне лучше закончить, а то вырублюсь прямо здесь. Рабочий день начинается в девять. Кто знает, может, мой грузовик уже засыпало снегом, Круз.
Круз видел, что взгляд зеленых глаз слегка померк, как индикатор компьютера, сохраняющего только что полученную информацию в правильной директории. Значит, Джонатан запомнил его имя.
Он освободил лестничный пролет и пропустил Джонатана. Потом стряхнул снег с куртки, пока не растаял. Если Баухаус пришлет обещанную девушку сегодня, бедняга Джонатан до утра не сомкнет глаз.
– Еще увидимся, Джонатан.
Джонатан снова кивнул, и каждый пошел своей дорогой.
«Парень, наверное, решил, что я идиот», – подумал Джонатан и положил коробку в кузов пикапа Баша. Он случайно захватил коробку с его документами вместе с собственными вещами. Очень смешно. Теперь нужно везти назад. Ему в любом случае надо было съездить туда еще раз. После этого переезд будет завершен.
Джонатан поднял две последние коробки из этой партии, в основном вещички, позаимствованные в «Рапид О’Графикс», и направился к выходу на Гаррисон-стрит. Полушутя он подумал, что этот Круз выглядит так, как он представлял себе наркодилера.

Девять

Марио Веласкес услышал, что плохой дядя идет назад, и спрятался.
Самым важным событием короткой двухлетней жизни Марио на данный момент был переход из фазы младенца в новый пугающе-захватывающий режим активного передвижения. Он еще не научился ходить на горшок и словами выражать свои мысли, за исключением односложных восклицаний и повторения маминых команд. Передвигался по коридору третьего этажа Кенилворт Армс, упакованный в подгузник, заляпанную едой футболку и миниатюрные кроссовки со светоотражающими вставками на пятках. Вечно пачкал пеленки, но его мать была в этом не виновата. Хотя он еще слишком мал, чтобы прочитать надпись на своей футболке из секонд-хенда, гласившую «Я МАЛЕНЬКИЙ ВОНЮЧКА», тем не менее старался максимально ей соответствовать.
Услышав шаги и голоса на лестнице, Марио взвизгнул и скрылся за дверью квартиры 314. Он любил подглядывать. В дверном косяке была трещина, и он наблюдал сквозь нее.
Папа называл плохого дядю мексикашкой, но Марио не запомнил это слово. Он увидел заляпанные снегом сапоги и черную одежду. Плохой дядя огляделся и достал связку ключей. Марио услышал их позвякивание и сразу возжелал ключи больше, чем что-либо в этом мире. Чувствуя себя в безопасности в укрытии, он начал повторять движения, которые плохой дядя совершал ключами. Такими блестящими, прекрасно-шумными. Легкая дверь из оргалита, ведущая в коридор, открылась с глухим звуком, и плохой дядя зашел в нее. В то же время из нее выскочил черный кот. Закрывшаяся дверь едва не прищемила ему хвост. Кот обернулся на звук захлопнувшейся двери, сел и стал умываться – на случай, если кто-то за ним наблюдает.
Марио сразу забыл про ключи. Образ gato negro  захватил участок его мозга, отвечающий за хватание.
Обычно, когда Марио решал, что какая-то вещь должна быть только его, и сталкивался с сопротивлением, он издавал громкий вопль, от которого взрывался мозг. Потом следовала атака: руки вверх, туловище вперед и вопль, пока не кончится воздух в легких. Из-за его фирменного галопа казалось, что на третьем этаже обитают самые огромные и шумные крысы во всем Оквуде. Когда Марио бодрствовал, он бегал, а когда бегал, пронзительно кричал.
Мать огорчилась из-за того, что Марио сломал несколько семейных реликвий, передававшихся из поколения в поколение, и разрешила ему бегать в коридоре. Она строго-настрого запретила выходить на лестницу. Можно подумать, он понимал последствия. Лифт не представлял опасности – он не работал, и двери на третьем этаже были постоянно закрыты. То, что она решила дать Марио свободу, было своего рода компромиссом. Обычно мальчик оставался спокойным, но теперь ей приходилось каждый раз проверять, не является ли причиной этого спокойствия синдром внезапной детской смерти, которого она боялась больше всего. Кроме Марио, у нее была Элоиза, а кроме Элоизы… они с мужем еще не придумали имя.
Марио знал, что мама занята на кухне, в дымящемся королевстве пыхтящих кастрюль и горячих сковородок. Готовила поздний ужин для папы, который скоро вернется. Еда была еще не готова, поэтому Марио не мог ее радостно разбрасывать во все стороны. Мама выглянула из кухонной ниши, увидела сына рядом с входной дверью, где ему полагалось быть, и вернулась к готовке. Марио наблюдал за ней. Как раз вовремя. Только мама могла видеть невидимую линию заграждений, узником которой являлся Марио.
Но сейчас все мысли мальчика занимал черный кот. Он тихонько вышел из двери и попал в поле зрения животного. Видел его, хотел его и поэтому закричал. Пока это был неуверенный, любопытный крик, а не вопль, от которого лопаются стекла. Почти гульканье. Кот встал на четыре лапы, пока не уверенный в том, что начнется погоня. Ему не хотелось двигаться, если угрозы нет. Создание в подгузниках было не очень большим, но странно визжало. Кот давно понял, что от детских лап лучше держаться подальше.
Через сорок пять секунд мама проверит его местонахождение. Поэтому Марио знал, что, если не успеет схватить кота до этого, его награда будет потеряна. Кот убежит.
Марио издал атакующий вопль и ринулся вперед: топ-топ-топ.
Кот не тратил время впустую. Его лапы оттолкнулись от ковра, и он побежал, оставляя за собой след из сгнивших ковровых ворсинок. Молниеносная реакция животного была гораздо быстрее грубого аллюра Марио. Кот скрылся за западным углом коридора.
Сбежал! 
Марио попытался на скорости войти в поворот, но в динамике был неустойчив, так что погоня завершилась его падением, сопровождающимся глухим ударом. Он упал ладонями вперед, лбом стукнулся о ковер. Его большие карие глаза наполнились слезами. Мальчик набрал побольше воздуха в легкие, приготовившись издать крик исторической громкости. И упал.
Марио замер в нерешительности.
Дверь одного из встроенных в стену коридора холодильников оказалась приоткрыта. Обычно они были заколочены и наглухо закрашены. Марио привык, что они закрыты. Он забыл о ссадинах на коленках и боли. Вместо запланированного вопля издал звонкий крик предвкушения садистского удовольствия. Поднялся на ноги и ломанулся к своей цели. Кот точно там спрятался. Глупый кот.
– Марио! Марио, donde esta? 
Пу-пу-пу.  Его обман раскрыт. Но мама не знает, что он за углом. Ее первой реакцией на исчезновение сына будет обычный материнский испуг. Она снова позвала его, на этот раз громче.
Кот будет потерян навсегда, если Марио не вытащит его из укрытия. Мальчик знал по опыту, что лучше всего тащить за хвост. Он похож на пушистую ручку чемодана, которую сложно оторвать. Но все-таки можно.
Марио издал победный вопль и открыл дверь нижнего холодильника. Ну все, попался, комок шерсти. Сейчас ты получишь за то, что пытался сбежать!
Кота внутри не было.
Марисоль Веласкес понимала, что один из рисков материнства состоял в выборе между детьми. Можно ли оставить одного ребенка без присмотра ради спасения другого? Малышка Элоиза лежала на диване, деловито сосала соску и размахивала ногами как толстыми антеннами. Она не успеет упасть с дивана за несколько секунд, которые потребуются для возвращения блудного Марио. Возможно. Если она упадет, от ее вопля содрогнется все здание. Но Марио в очередной раз сбежал из своей невидимой тюрьмы, и его нужно поймать. Марисоль словно ищейка могла выследить своего старшего ребенка. Руководствуясь седьмым материнским чувством, она безошибочно угадала траекторию его движения. И продолжала звать. По ее тону было понятно, что кое-кто получит по жопе за побег.
Она выскочила в коридор, оставляя за собой след аппетитных запахов готовящейся еды. Как только Марисоль вышла за дверь, Элоиза скорчила гримасу и запачкала подгузники двойной дозой младенческого концентрата. Ее лицо расплылось в беззубой улыбке, почувствовав тепло. Она с удовольствием нагружала мать делами.
Живот Марисоль был раздут третьей беременностью, и, чтобы сохранить равновесие после поворота на скорости за угол, ей пришлось схватиться за стену. Она тяжело дышала. Голос за дверью с номером 320 настойчиво попросил заткнуться на хуй. Такие приказы редко подкрепляются действием. Марисоль относилась к ним как к уличному шуму. Их можно игнорировать. Когда рабочие свистят и причмокивают тебе вслед, ты просто не обращаешь на них внимания. Марисоль давно никто не свистел вслед.
На ее шее и лбу выступил пот. Она позвала еще раз, но успела произнести только два первых слога имени сына, прежде чем увидела на полу кроссовку его размера. Она лежала на боку, у двери встроенного в стену холодильника, которым давно никто не пользовался. Шнурки были завязаны.
Элоиза, оставшаяся в квартире 314, закричит с минуты на минуту.
Марисоль подбежала к кроссовке так быстро, как только позволил ее живот, и оцепенела, увидев кровавое пятно на полу. Широкий, еще влажный след смешался с пылью, придав ей глинистую консистенцию. Он начинался у кроссовки и шел вверх по стене, к открытой двери холодильника. Марисоль знала, что за ней нет ничего, кроме углубления тридцать на тридцать сантиметров, обшитого стальными листами.
Она заглянула вовнутрь. Так и есть.
Но на полу этого ящика было еще больше крови. Намного больше крови, чем вышло из Марисоль при рождении Марио.
Черный кот наблюдал за происходящим из угла, безучастно вылизывая себя. Марио нигде не видно. И что еще хуже – не слышно.
Марисоль услышала крик Элоизы, доносящийся из квартиры. Икающие и булькающие вопли, сообщающие о коликах. Но к тому моменту Марисоль сама вопила и стучала в дверь квартиры 320, моля о помощи.
Внутри кроссовки была крошечная ступня Марио.

Десять

Ноги Джонатана ниже щиколоток ничего не чувствовали. Кроссовки промокли насквозь, носки раздулись и обледенели, пальцы на ногах напоминали кубики льда. Ну ладно, ладно, Баш был прав. И Капра прав. Он купит себе зимнюю обувь. Зима кончится нескоро, так что не стоит экономить на обуви. Хорошо. Я сдаюсь. Этот раунд остался за Чикаго.
Паранойя его не отпускала. Он решил запереть коробку Баша в кабине, несмотря на то, что вокруг – ночь и вряд ли вор соблазнится коробками с книгами и прочим мусором. К тому же валил снег. Единственным живым человеком, которого он встретил за несколько часов, был его сосед сверху Круз.
Он миновал два пролета узкой угловатой лестницы с последней партией коробок. Его ноги хлюпали при ходьбе. В этих коробках лежали полотенца, так что он сможет опустить ноги в таз с горячей водой или разморозить их с помощью парового воздухонагревателя, когда дойдет до своего жилья. Возле двери, ведущей в тамбур 207-й квартиры, скопилось несколько коробок. Теперь их надо по одной занести внутрь и поставить слева от двери. После чего он сможет закрыть дверь в коридор и открыть вторую, ведущую непосредственно в квартиру, и повторить все манипуляции. Такая вот аэробика. Кроме квартиры Джонатана, в крошечный тамбур выходила дверь с номером 205. У его соседа, с которым он еще не успел познакомиться, тоже был свой ключ от внешней двери. Джонатану такие ухищрения казались бесполезными и слишком сложными, пока он не понял, что раньше за дверью была одна квартира, которую разделили на две.
Волосы промокли. Надо было надеть капюшон. Джонатан корил себя за то, что слишком легкомысленно отнесся к новому для себя климату и это может плохо отразиться на его организме. В летнем Техасе он с легкостью простужался, когда с тридцативосьмиградусной жары заходил в супермаркет, где работали морозильники.
Парка принадлежала его отцу и долго висела в шкафу без дела. Это была первая возможность испытать ее в полевых условиях.
Джонатан вытер лицо, поставил коробки на пол и отыскал в одной из них полотенце.
Ванную комнату освещала голая лампочка, свисающая с потолка на цепочке и заляпанная толстыми пятнами масляной краски после недавнего ремонта. Дешевый латекс ракушками облепил розетки, блокируя и без того скудные источники электричества. От прово́дки в этом здании у любого трезвого электрика волосы встанут дыбом.
Джонатан поставил сушилку для посуды с кухонными принадлежностями в ванну. Ванна стояла на полу на ножках, над ней висела душевая занавеска на кронштейне. Он включил горячую воду на смесителе с двумя кранами и заметил, что раковина тоже покрашена, наверное, чтобы сделать ее больше похожей на фарфоровую. Джонатан отогнул лезвие швейцарского армейского ножа и проскреб краску до ржавчины. Судя по толщине слоя, оригинальная поверхность мойки последний раз соприкасалась с воздухом во времена Великой депрессии. Запахло краской. Джонатан повидал на своем веку достаточно дешевого жилья, чтобы принимать халтурные малярные работы как данность, но на кого была рассчитана эта кустарная косметическая операция?
Переезд вонял депрессией и неизбежностью. Он чувствовал, что отдаляется от Баша, который занят своей проблемой. И Джонатан знал, как ее зовут. Баш обещал, что его токсичный роман закончится через несколько недель. Максимум через два месяца. Прогноз был неблагоприятным.
Тем временем жизнь в «Рапид О’Графикс» шла своим чередом. Ситуация на домашнем фронте Баша обострилась до такой степени, что, прежде чем вернуть пикап, Джонатан должен был предупредить по телефону, даже в такой поздний час. Он знал, что на звонок ответит не Камела. Баш встретит Джонатана у входной двери и отправит его на Гаррисон-стрит на такси. Так есть шанс избежать сцен напряженного молчания между Джонатаном и Камелой. Баш еще раз попросит прощения. Это Джонатан ненавидел больше всего в сложившейся ситуации.
Поздняя ночь. Аманда, наверное, уже спит. Он с горечью спрашивал себя, спит ли она в одиночестве.
Его зрение уловило какое-то движение в комнате. Наконец из крана потекла горячая вода, и он заткнул слив в раковине грязной резиновой затычкой.
О-о-о-о , ноги защипало.
Проход в ванную из комнаты был отгорожен встроенным шкафом без двери.
Джонатан осторожно выглянул, держась за стену. Волоски на его руке встали дыбом. Он почувствовал, что находится в квартире не один.
Ох уж эта паранойя…
Увидел, как сгусток тьмы обогнул коробку с энциклопедиями и исчез.
Как-то летним вечером в Техасе Джонатан мыл посуду в одних шортах. Аманда еще не купила кондиционер, поэтому в квартире было жарко. Они изнемогали от жары, придумывали способы спрятаться от солнца, восполняли баланс жидкости… Неужели бедные люди счастливее? Время от времени Джонатан вытирал пот с лица мокрой от воды рукой. Ощущение влаги, испаряющейся с кожи, доставляло особое удовольствие – благородное и простое одновременно. Дымок, чертов кот Аманды, бродил по кухне, и иногда Джонатан чувствовал, как он трется хвостом об его икры. Он попытался лягнуть мерзкое животное не глядя. Но щекочущее ощущение никуда не делось. Наконец он не выдержал и оторвался от посуды, чтобы дать этому чудовищу пинка под зад… и обнаружил тарантула размером с ладонь, совершающего восхождение по задней стороне его правой ноги.
В течение следующих секунд он исполнил пляску святого Витта. И с тех пор предпочитал носить длинные штаны.
От одного воспоминания о тарантуле его передернуло. Пауки… Огромные пауки… Ну уж нет, спасибо . Неужели призраки пауков прошлого вернулись мучить его?
На самом деле это был кот.
Золотистые глаза смотрели на него из-за коробки, ожидая реакции. Выебать, накормить, избить или самому сбежать? Вторжение его особо не беспокоило. В отсутствии Аманды не было нужды реагировать незамедлительно. В конце концов, это не Дымок, мерзкий рыжий засранец.
– Ну?
Кот был тощим. Сквозь мех проступали бедренные кости. И абсолютно черным, не считая небольшого белого воротника на груди. Входная дверь все еще была открыта. Звук голоса Джонатана не переключил кота в режим эвакуации.
– Что ты здесь делаешь, пушистик? – Он присел на корточки. – Ты чей?
Коты никому не принадлежат.
– Прости, точно, коты никому не принадлежат. – Кот лениво махнул хвостом. Не паниковал. Становится интересно. – Полагаю, ты откажешься от ночного перекуса? В отличие от большинства кисок?
Посмотри на меня. Разве я похож на Морриса или Гарфилда или других жирных мультяшных котов? 
– Ясно. – Запасы еды Джонатана остались в последней партии коробок, которую он еще не успел перевезти. Но в холодильнике лежал его завтрашний ланч. Небольшой кусочек индейки не помешает. Джонатан подошел ближе и встал на колени, протягивая его коту. – Вот, попробуй.
Кот доверчиво пересек комнату, понюхал предложенную еду и съел ее.
Теперь ты ждешь, чтобы я потерся о тебя или замурлыкал или еще как-нибудь поласкался, чтобы подтвердить, что ты – не совсем гнилой человек, да? Боже, как низко ты пал. 
– Всегда пожалуйста, – пожал плечами Джонатан. – Полагаю, ты не останешься сторожить мое барахло, пока я сгоняю за оставшимися вещами?
Ни за что. 
– Огромное тебе спасибо. – Лучше не бесить местных. Эта странная хибара не была его домом. – Решай, остаешься или уходишь. – Дверь надо запереть.
Он снял холодные и мокрые носки и по очереди подержал ноги в раковине с горячей водой, пока кровообращение не восстановилось. Затем натянул чистую пару носков, надел по-прежнему мокрые кроссовки, застегнул парку и достал ключи от машины Баша.
В тамбуре его ждал кот, сидя в позе египетской статуи, и бил хвостом. Когда Джонатан открыл внешнюю дверь, он выскользнул в общий коридор.
– Как мне тебя называть? У тебя есть имя? – Мысль о том, что другой жилец может его услышать, смутила Джонатана.
Можно просто Кот. 
– Может, Пьёс? Я так и не завел себе еще одну собаку, – пробормотал он. В ответ кот показал ему свой розовый анус и ушел прочь.
К тому времени как Джонатан вернется с последней коробкой, Кенилворт Армс уже окружат полицейские машины.

Одиннадцать

Ее первыми словами были:
– Баухаус сказал, что в глубине души ты любишь Chivas. – Она предъявила бутылку для инспекции.
На миллисекунду глаза Круза зафиксировались на выпивке и переключились на выпуклости и впадины ночной гостьи.
Он вспомнил, что первые пятнадцать секунд физического влечения являются самыми важными. Его сердце и гланды очнулись. Адреналин выветрился. Когда она постучала в дверь, у него началась паника. В квартире было больше «снега», чем на улице. С таким количеством кокаина волосы вполне естественно встают дыбом при появлении незваных гостей. Адреналин начал хлестать через край, словно бензин из чужой машины, когда пытаешься его выкачать.
Снежинки на ее плечах и туфлях были похожи на нечто среднее между кристаллами и капельками. Глаза Круза с увлечением осматривали гостью. Он ожидал нервную мексиканку, страдающую от бессонницы, со впалыми глазами, готовую отсосать кому угодно за дозу ангельской пыли или за мгновение беззаботного сна.
Она была быстрее:
– Ты Круз, верно? А меня тогда зовут Ямайка. Привет.
Фиолетовая прядь в волосах, глаза с черной подводкой и украшены блестками. Агрессивные скулы и резкие брови выдавали итальянскую кровь. Возможно, родом из Бруклина, во втором или третьем поколении. Не хватает только неуклюжей походки и широких бедер роженицы. На ней было длинное черное пальто из грубой замши с шикарным воротником из натуральной норки. Она начала расстегивать блестящие пуговицы цвета черного дерева.
– Я совсем как граф Дракула, – сказала она. – Меня нужно пригласить, чтобы я вошла.
Круз пропустил ее вперед. Казалось, она находит препятствие в виде тамбура очаровательным. Словно неуклюжий, но невыносимо милый щенок.
Когда она распахнула пальто, комнату наполнил особенный аромат. Жасмин, подумал Круз, восточный аромат, с нотками специй. Чикита предпочитала сладкие духи. Пока она летела на бетон, за ней тянулся их шлейф. Чем бы ни душилась Ямайка, вызванная этим ароматом эрекция грозила его опозорить. Под пальто была короткая кожаная юбка, металлический ремень, стилизованный под патронташ, и кружевной топ, достойный обложки альбома Мадонны. У ее шпилек были золотые каблуки. Она покорно вытащила бумажный носовой платок из сумки и протерла туфли. Сто пятьдесят баксов на ее стройных ножках.
Круз чувствовал себя грубым и неуклюжим. Он хотел нащупать ширинку и убедиться, что она застегнута. Жалел, что не повесил зеркало в ванной, чтобы выдавливать прыщи до того, как они его унизят. Ямайка плавно повела бедрами, и обтягивающая их кожа собралась в складки. Он почувствовал холодок в груди. Обалденные ноги! Он подумал о том, что эти ноги были слишком шикарными, чтобы обвиваться вокруг жирного туловища Баухауса… потом поправил себя. Конечно, они обвивались вокруг него. Она спала с ним, отсосала у него и ушла, а он смотрел ей вслед с открытым ртом. Всё ради долга.
Она сняла пальто и передала ему коробку шоколадных конфет, которую все это время держала под мышкой.
– Это тебе. Еще один сувенир от дядюшки Баухауса.
Коробка оказалась тяжелее, чем он думал. Внутри лежит или кирпич, или нечто, гораздо смертоноснее шоколадных конфет. Круз положил коробку на тумбочку. Торопиться некуда.
– Дядюшка Баухаус. – Он рассмеялся.
– Он папочка для всех: «Не проблема, малыш. Все, что хочешь, – бесплатно. Не волнуйся». – У нее получилась неплохая пародия. «Малыш» – так Баухаус называл всех, кто ниже его по рангу. Мальчиков на побегушках.
– Но когда придет время платить по счетам, – сказала она, – береги свой зад. Баухаус как слон. Он никогда ничего не забывает. Помнит все, что когда-либо давал, одалживал или делал для тебя. Потому что на самом деле он все делал ради себя.
– Он стремится давать всем то, чего они хотят.
– Именно. Если это касается наркоты, секса или денег. Но попробуй бросить ему вызов, попробуй отобрать у него власть. И будешь плавать лицом вниз в сточной канаве, а крысы будут жрать твои веки.
– Поэтому ты здесь сегодня? – спросил Круз. – В качестве расплаты? Чтобы перевести дебет в кредит в бухгалтерской книге Баухауса?
– А по какой еще причине незнакомка приходит к незнакомцу посреди ночи, малыш?
Круз кивнул. Только бизнес. Он получит то, что просил. С каждой секундой его долг перед Баухаусом становился больше. Интересно, какая его ждет расплата. Но он получал удовольствие от беседы. Ямайка умела излагать свои мысли лучше любой девицы Эмилио. И была красивее большинства из них. Когда Круз проводил инвентаризацию конюшен Эмилио, он мог видеть лишь отдельные детали. Фигура, сделанная в спортивном зале. Зубы как с рекламного плаката, сделанные Рэнсоном Хейлом (маньяк-кокаинист, который давал своим постоянным клиентам бесплатные дозы оксида азота за рекомендацию новым пациентам). Загар, полученный в солярии. Космические сиськи. Мультяшные мозги.
Несмотря на макияж, Ямайка выглядела естественно. Ее зубы не были идеальными. Смуглая кожа лица имела изъян – шрам в форме буквы Y под нижней губой. Очаровательный недостаток, который делал ее еще более настоящей. Под темным лаком скрывались собственные ногти, заостренной формы, но короткие. Все настоящее, ничего искусственного. И, судя по ее ехидным высказываниям, она разделяла мнение Круза об их приемном «дядюшке».
Возможно, он найдет в ней друга.
На то, чтобы перейти к сексу, ушло какое-то время. Крузу нравилось с ней разговаривать, и этот интерес сделал его нерешительным и неуклюжим. Она приняла это за стеснительность, которая ей нравилась так же, как ему ее шрам. По крайней мере, он не пытался сразить ее напускной учтивостью и не строил из себя суперкрутого.
Ямайка сказала, что хочет курнуть. Круз взялся за дело.
С помощью пищевой соды очистил от примесей излишки, полученные после разбавления кокаина Баухауса. Теперь было несложно получить чистейший гидрохлорид кокаина.
Ямайка сказала, что ей больше всего нравилось курить через бонг, наполненный ромом. Круз слышал о таком способе в Майами, но сам не пробовал. В любом случае, бонга у него не было. Он зажег свечу и свернул маленький квадратик из алюминиевой фольги. Самое сложное – проследить, чтобы порошок достаточно нагрелся, но не подгорел. В противном случае появится неприятный угольный вкус.
Круз поиграл с фольгой и пламенем, словно рыбак, знающий, в какой момент вытянуть добычу. Ямайка вдохнула белые облачка дыма. Он видел, как ее зрачки расширились от эффекта наркотика.
– Ух ты! – Она отпрянула, чтобы разбавить концентрированный дым парой глотков воздуха. Круз видел, как задрался край кружевного топа. Они точно не будут спать всю ночь.
Он поставил кассету Circle Jerks  и принял дозу, стараясь не слишком увлекаться. Ведь он – гостеприимный хозяин.
Зазвучала песня «Любовь убивает» , и он попросил ее не снимать туфли, когда они будут заниматься любовью.
Он разорвал двойной шов на ее колготках и почувствовал, что она уже вся влажная. Кокаин отправил ее в ионосферу, и она позволила ему свободно распоряжаться своим очень подвижным тазом. Все вокруг казалось раскаленным, необходимым, доступным. Удовлетворение, смешанное с кристальной чистотой совместного кайфа. Должно быть, у себя в голове она старалась отвлечься как профессионал. Вскоре она выгнула спину в шумном оргазме или правдоподобно сымитировала его ради Круза. Своими острыми коричневыми ногтями расцарапала ему спину почти до крови. Царапины на спине приятно болели.
Кончив, Круз почувствовал себя ниже пояса гораздо лучше. Это настолько его возбудило, что член снова затвердел, все еще находясь внутри нее. Она держала его крепкой хваткой. Словно бегунья на длинные дистанции, размеренно дышала через нос, и наконец на ее коже проступил пот. Казалось, в комнате кончался воздух. Секс превратился в состязание, кто быстрее выбьется из сил.
Она широко раздвинула ноги и начала с силой насаживать себя на него. Их лобки раскраснелись от ударов. Она сводила его с ума, и он швырнул ее на спину, широко раздвинул свои колени и толчками вошел в нее как можно глубже, как можно чувственнее. Она схватилась руками за матрас, кончила еще раз и сползла вниз. Ее глаза влажно заблестели ошеломленным пресыщением. В их зелени скрывалась непроницаемая глубина.
Свеча догорела, и пленка давно кончилась.
Метаболизм Круза словно с цепи сорвался. Он становился все активнее. Ускорение обмена веществ проверяло на прочность его оболочку, угрожая взорвать ее изнутри. Будто он год не занимался сексом и хотел восполнить упущенное за один восхитительно перенасыщенный половой акт.
Она была уже достаточно возбуждена, и он принялся ублажать ее ртом и языком. Ее лобковые волосы были неприлично густыми. Он зарылся лицом в ароматный треугольник, который указывал дорогу в Святилище. Никакой эпиляции. Это было необычно и бесстыже, напомнило Крузу о чистом наркотике. Сможешь разгадать его не разбавив? Маленькие, почти крошечные, половые губы. Пунцовый возбужденный бутон, готовый взорваться словно мина. Чуткий к прикосновениям, набухший, созревший до почти болезненного состояния. Он дразнил ее, попробовал на вкус, лизнул и отступил. Потом снова принялся за нее. Он придерживал ее бедра руками и сосал, помогая себе языком, до тех пор, пока она не закричала.
Ямайка сбилась со счета.
Круз не хотел останавливаться, потому что боялся, что из-за кокаина у него больше не встанет. Она остановила его и успокоила. Пламя свечи блестело в ее глазах переливчатым светом. Когда фитиль наконец утонул в собственном воске, они решили сделать перерыв и чокнулись бутылками с живительным пивом «Тихоня».
Но кокаин по-прежнему не давал уснуть. Она вытерла лоб и призналась, что кончала по-настоящему. Круз сделал большой глоток и поверил ей как дурак.
Когда она вышла в ванную, чтобы стереть следы их совместного времяпрепровождения, он заглянул в ее сумку.
Среди кошмарной кучи косметики нашел розоватую ампулу с остатками кокаина. Он смазал им десны и определил слабую смесь. Еще в сумке лежала маленькая бутылочка ополаскивателя для полости рта и пластиковая коробочка с противозачаточными таблетками, а также удостоверение личности штата Иллинойс, которое убедило Круза в том, что он не совершил ошибку, как его предшественник – несчастный Джимми Макбрайд. Ямайку на самом деле звали Лоретта Паксон, и три недели назад ей исполнилось двадцать два. На фотографии в удостоверении она была зеленой как зомби. Круз наполнил ампулу товаром из своих обширных запасов – старался быть хорошим парнем.
Потом разорвал защитную пленку на коробке из-под конфет и достал из нее матово-черный пистолет SIG Sauer 226 с тремя обоймами. Крутая пушка. Круз положил ее на место и закрыл крышку, услышав звук смываемой воды.
Ямайка вышла из ванной босиком. Порванные колготки болтались на ее стройных ногах, словно не желая с ними расставаться. Символичная девственная плева, разорванная в клочья. Хорошее начало для их команды. Она вылила на его член теплое пиво. Он подскочил от неожиданности. Из колонок уже звучал Slayer. За считаные мгновения ее губы вернули ему твердость. Одним плавным движением она прижала его к матрасу за плечи и села верхом. Он почувствовал, как раздвигает ее стенки и входит в нее до конца. У нее внутри было так тепло. Она обняла его и начала извиваться ниже пояса, словно танцовщица со змеями.
Проснувшись, он почувствовал, как его последняя эрекция ослабевает внутри нее, медленно-медленно. Она по-прежнему была наверху и накрывала его словно одеяло, в полудреме.
Пленка снова кончилась. Да и зачем она?
– Слышишь?
– Ммм. – Она приоткрыла узкие щели глаз. – Слышу что?
– Этот звук.
Он вернулся и дразнил его за границами восприятия. Но на этот раз в здании было гораздо тише. Круз попробовал повторить его для нее и завыл. То, что получилось, больше было похоже на саундтрек хеллоуинского дома с привидениями. У-у-у-у-у. Совсем не то. Фирменный звук кенилвортского призрака был ниже. Не стон блюющего алкаша, а шум, который издают, когда кого-то гладят и ласкают, с интонацией, идущей вниз в конце. Тембр с нотками кладбищенского разложения, упущенных возможностей, печали и сожалений, принадлежащий тому, кто потерял свой путь во тьме. Или потерял вообще все.
– Я ничего не слышу, кроме идиотской самбы. – Она скатилась с него, и его член выскользнул. – Упс. Прости.
Круз потерял концентрацию на звуке. Теперь он слышал только свистящий бит музыки латиноамериканских дискотек, заглушенный дверьми и стенами. В вентиляционной шахте что-то капало и позвякивало. Сверху и снизу доносился звук шагов. Пение на испанском, в одной тональности, воющее и грубое, способное заглушить нежный звук, издаваемый призраком.
Где-то в здании старый антисемит ворчал на свою излюбленную расистскую тему. Слушатели ему были не нужны. Возможно, он разговаривал с призраком.
Ямайка встала, чтобы открыть бутылку Chivas, которая стояла нетронутой на тумбочке. Пока она возилась с бутылкой, Круз спросил, почему ее так зовут.
– Когда зарабатываешь деньги своей киской, – сказала она шутливо-лекторским тоном, – не помешает иметь много псевдонимов. Меня звали Синди, от имени Синдер. Сегодня я Ямайка. Мне это имя напоминает о дальних странах. Я мечтаю уехать отсюда далеко-далеко. Когда-нибудь мечта сбудется. Это имя мне кажется лучше, правда?
Она не в первый раз рассказывала эту историю. Отпила прямо из бутылки и передала ее Крузу. Он сделал большой глоток. Виски обжег его внутренности. Ямайка опустила палец в бутылку, затем втерла алкоголь себе между ног и повторила это несколько раз, чтобы виски впитался непосредственно в клитор. Кокаин был эффективнее, но опаснее. Круз знал, что некоторые наносили его на гениталии, чтобы замедлить оргазм. Но он мог попасть в уретру или влагалище, а оттуда в кровь. В результате – мгновенная передозировка. Рози рассказывал, как стал свидетелем такого минета. Единственное, что было красивого во всем этом, – макияж, который накладывали на трупы в похоронном бюро.
Она взяла его распухший член в рот и начала поглаживать языком. Кожа оттянулась, остатки виски у нее во рту обжигали. Раздражение быстро сменилось приятным покалыванием. Боль достигла пика и испарилась, пока он, пораженный, хватал ртом воздух. Ямайка была потрясающая. Он чувствовал, что нашел вторую половинку.
В коридоре раздались крики. Мамасита Веласкес звала своего пиздюка. Нормальные родители в этот час уложили бы свое чадо.
Марс – не предел. Они могли бы трахаться вечно. Он сделал несколько дорожек, чтобы продлить кайфовое состояние. Порошок исчез с зеркала, и они снова забрались друг на друга. Если требовалась смазка, использовали слюну или пиво. Ее жар обжигал его. Впервые после переезда в Оквуд Круз забыл о вечном снеге.
Тем временем на улице, за запотевшими оконными стеклами, в воздухе вились хлопья размером с ладонь Круза, снова погребая под собой город.
Они рисовали на окнах. Змея. Сердце. «ПОШЕЛ НА ХУЙ» – наоборот, послание внешнему миру. Ему показалось, что он снова слышит призрака, который тихо жалуется неизвестно на что.
– Копы, – сказала Ямайка, на полном серьезе.
Ее глаза не мигая смотрели на улицу через голову нарисованной на запотевшем окне змеи.
Три автомобиля оквудской полиции заблокировали улицу Кентмор у восточного входа в здание. Круз выглянул в другое окно. Гаррисон-стрит освещали красно-голубые огни четвертой машины, приближавшейся к зданию сквозь снег.
В мозгу Круза пронеслось двести новых определений термина «паника».
Абсолютно голый и со стояком он сидел в квартире на третьем этаже, без запасного выхода, с двумя килограммами кокаина, незарегистрированным пистолетом и пейджером, связанным с одним из крупнейших наркоторговцев региона. Блефовать не получится.
– Дерьмо! – процедил Круз сквозь сжатые зубы. Злость подтолкнула его к действию.
– Всего семь копов в форме. – Ямайка и раньше была свидетелем подобных событий, поэтому оставалась спокойной и сосредоточенной. – Четверо только что вошли в дверь внизу.
Круз слышал, как они грохочут по лестнице, переговариваясь. Или ему показалось? Дерьмо! 
– Номер пять тоже решил зайти внутрь. Похоже, на улице холодно. – Она протерла вновь запотевшее стекло.
– У них пушки наготове?
– Нет. Погоди. Не вижу.
Дерьмо, дерьмо, дерьмо! 
Сегодня у него не получится слиться со стеной, невинно посвистывая. Разбираться с представителями закона всегда входило в обязанности Рози. Круз и его приятели редко получали роль со словами. Они предпочитали писать строки кокаином, а не буквами. Теперь Круз должен был проявить себя в стрессовой ситуации. Ситуация плохая – и неожиданная. Баухаус решил устроить ему проверку? Может, Ямайку предупредили, что приедут копы? Может…
А может, ты надолго отправишься в федеральную тюрьму и будешь сидеть там как античная статуя, десятилетиями размышляя о своей жизни. Конечно, если тебя не изобьют до полусмерти, подумал он. Давай, думай, или ты выеденного яйца не стоишь.
Девяносто тысяч долларов в виде первоклассного кокаина улыбались ему из комодного ящика. К черту «уличную цену». Это дерьмо для того, чтобы новостные сюжеты об арестах наркодилеров звучали впечатляюще. В голове Круза возникли уродливые кадры. Он ни за что не хотел бы очутиться в новостях местного телеканала.
Смыть больше килограмма в унитаз – непростая задача. А как же упаковка? Такое количество кокаина может засорить трубы? Стоит ли доверять сантехнической службе Фергуса?
Он с шумом открыл мешок для мусора и смел туда зеркала, фольгу, спички, свечки, наркоту и все остальное. Немного подумав, швырнул в него и коробку с пистолетом. Завязав пакет крепким узлом, засунул его во второй мусорный мешок. Главное, чтобы сверток был водонепроницаемым. Если кокаин намокнет, с таким же успехом можно будет торговать кулинарным жиром.
Когда он резко отодвинул занавеску в душе, по полу разлетелись несколько колец, на которых она держалась. Круз видел свое потное отражение в черном стекле окна, закрывавшего вентиляционную шахту, – он не походил на невиновного. Принялся колотить кулаком по раме, пока ее прогнившая конструкция со скрипом не поползла вверх. Поднявшись на семь сантиметров, она застряла. В этом было нечто комическое. Он начал бить кулаком, представляя на ее месте нос копа, сальное лицо Фергуса, глотку вопящего соседского пиздюка, тушу Эмилио. Бах-бах, ошметки краски разлетелись в стороны, и окно полностью открылось. Круз вышвырнул в него мешок. Прямо в шахту. О, великий бог листьев коки, пусть приземление будет мягким. Далеко внизу послышался всплеск. Он надеялся, что мешок не напорется на что-нибудь острое. Он снова ударил по окну, и то со скрежетом захлопнулось. Наглухо, словно консервная банка. Наверху виднелся кровавый отпечаток его руки.
Он вытер кровь туалетной бумагой, швырнул ее в унитаз и нажал на смыв. Вылез из ванной, медленно задвинув за собой занавеску. Шумно вдыхал воздух, артерии пульсировали. Жалко, что рядом не было Рози, чтобы оценить его находчивость.
Первоклассная работа. Теперь ты вхож в ближний круг. Я дам тебе свой секретный номер.
Круз успел вытереть лицо полотенцем, как во внешнюю дверь постучали копы. Ямайка натягивала кожаную юбку.
Как оказалось, офицеры проводили поквартирный опрос. С ребенком, Марио Веласкесом, произошел несчастный случай – он пропал. Может, вы видели или слышали…
Манера Круза держаться подсказала им: он знал, что к чему. Ему не раз приходилось общаться с полицией. Они слышали звук воды в туалете. Воду спустили, как только они постучали.
Дружелюбно заглянув в квартиру, они увидели Ямайку и узнали ее. Не менее дружелюбно заглянули ей в сумку, обнаружили там ампулу с кокаином – запоздалый подарок от Круза на день рождения – и арестовали обоих.

Двенадцать

Увидев полицейские машины на углу улиц Кентмор и Гаррисон, Джонатан виновато вспомнил все преступления, которые совершил за свою жизнь. Его дверь, его дом. Повсюду копы. Их поросячьи глазки внимательно изучают нового подозреваемого. Яркие красные и голубые огни пятнами отсвечивают на снегу. Копы всем своим видом бросают вызов любому, кто проходит мимо: ну же, сделай нам что-нибудь. Ты не сделаешь. Тебе слабо. Трус. Слабак. Давай, обрати на нас внимание. Мы любим задавать вопросы.  Сколько Джонатан себя помнил, от вида копов в форме у него внутри все сжималось. Как-то раз, он еще в детсад не ходил, жил в Форт-Уэрте  и решил сбегать за мороженым в супермаркет. Его окружили копы.
– Живешь здесь, сынок?
Невеселые воспоминания столкнулись с суровым настоящим. Он старался вести себя так, чтобы его не заметили. Язык распух от волнения. Главное – не попадись учителю. Не позволяй тупоголовым одноклассникам увидеть, что у тебя есть. И никогда, никогда не позорься перед девчонками. Женский смех над тобой страшнее смерти от тысячи порезов.
Виноватый взгляд Джонатана упал на коробку, которую он нес в руках. Он попытался вспомнить определение слова «контрабанда». Кто вообще мог знать, что запрещено в Оквуде? Он кивнул офицеру, нервно отводя взгляд. Нет смысла изображать крутого.
Нашивки на форме сообщили Джонатану, что порядок в Оквуде охраняет собственная полиция. На копе было толстое пальто из нейлона с синим воротником-стойкой и металлическими пуговицами. Над значком красовалась плашка с выбитой фамилией СТАЛЛИС.
Офицер Сталлис был похож на ящерицу. Его нос напоминал клюв, а кожа вокруг глаз покраснела, словно кровяные сосуды хотели прорваться наружу и глотнуть воздуха. Щели, за которыми скрывались глаза копа-ящерицы, казались хрупкими и напряженными. Сами глаза не были заинтересованы в алиби. Они были цвета ила, того, в котором любят дремать мокасиновые змеи.
– А это еще что такое? – Глаза копа зафиксировались на коробке в руках Джонатана. Там может находиться что-то интересное для следствия.
Яйца Джонатана сжались. В коробке лежали: деликатесная ветчина и швейцарский сыр для сандвичей, кусок копченой индейки и сборник саундтреков в исполнении Tangerine Dream, который он записал у Баша. Расшатанные нервы Джонатана напомнили ему, что незаконное копирование аудиозаписей является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ. Чистые каталожные карточки и другие канцелярские принадлежности, позаимствованные в «Рапид О’Графикс», УКРАДЕНЫ! Шесть романов в мягкой обложке из коллекции Баша ЗАПРЕЩЕНЫ ЦЕНЗУРОЙ! В Оквуде действуют пуританские законы? Книги, как и алкоголь, здесь под запретом? Разве полиции есть дело до «Автокинотеатра»  или «Человека, изменившего лицо»  Уэстлейка? Или кружки в виде луны, которую он одолжил у Баша? Он пытался вспомнить, что еще потенциально незаконного было в его коробке. Пара пластмассовых термокружек с идиотскими надписями. Алюминиевая гейзерная кофеварка. Две пачки кофе, любезно предоставленные Башем. Компас и набор офисных ножей в чертежном пенале. ХОЛОДНОЕ ОРУЖИЕ! Джонатан сдался. Ничего криминального. Хотя выражение его лица говорило: «Коробка? Какая коробка?»
– Я сюда переезжаю, – сказал он, пожав плечами. Это прозвучало тихо и неуверенно. Словно оправдание, придуманное на скорую руку. Теперь коп-ящерица скажет…
– Странное время вы выбрали для переезда.
Засунь свою большую страшную дубинку в сфинктер копа-борова, ты, пропахшее крысиной мочой быдло, пидорас, гнойная сифилитическая язва на заднице штурмовика, и не суй свой нос в чужие дела, сопливый дерьмоед…
– Значит, у нас с вами ночная смена. Что я еще могу сказать? – Он увидел еще больше полицейских в форме в фойе у входа с Гаррисон-стрит. Один коп, раздутый за счет пальто и обмундирования, допрашивал седовласого старика в халате. Наверное, в фойе очень холодно. Но копу было на это плевать. Он медленно записывал данные в перекидной блокнот в кожаной обложке. Был похож на скучающего официанта, принимающего небольшой заказ. Джонатан заметил, что в большинстве окон северного фасада Кенилворт Армс горел свет. Скоро состоится его первое знакомство со многими жильцами. Казалось, их только что вытащили из постели. На черных, коричневых и белых лицах читался страх. Именно страх поселился и у него в груди, где-то между сердцем и правым легким.
Он переминался с ноги на ногу.
– Можно мне зайти в дом? Я… Я скоро яйца себе отморожу. – Веселое панибратство никогда не действовало на полицейских. Попробуй вежливость. – Пожалуйста.
Джонатану нельзя сейчас зайти в дом, спасибо.
Сначала он должен сообщить копу-ящерице свое полное имя, номер квартиры, срок проживания и предъявить действующее удостоверение личности. Срок проживания? Он же только въезжает, черт возьми. Коп задал сотню вопросов. Какие у него отношения с Марио Веласкесом, ребенком, чье местонахождение сейчас неизвестно? Похоже, тот серьезно ранен или мертв. Почему пикап марки «тойота» не зарегистрирован на его имя? Кто его законный владелец? Имя, адрес, домашний и рабочий телефон законного владельца. Какие у него были отношения с ребенком…
Джонатан отвечал монотонно и односложно. Коп-ящерица записывал ответы, всем видом показывая, что ему не нравится подобный настрой. Джонатан представлял, как засовывает двенадцатый калибр в зубы копу-ящерице и его мозги разлетаются по снегу. По крайней мере, это поможет разбавить отсвет полицейских огней. Соседи подглядывали за происходящим через шторы. Джонатан вспотел, несмотря на мороз. Он почувствовал, как из его нутра поднимается животный страх, а пенис попытался сжаться вовнутрь. Но больше всего бесило то, что коп-ящерица, которому было не больше двадцати семи лет, обращался к нему «сынок».
Его сопроводили в фойе, где подвергли еще одному допросу. Выяснилось, что Джонатан входил и выходил из здания до, во время и после предполагаемых событий. Но не был на третьем этаже. По крайней мере, он так утверждает.
Сталлис доложил Рейнхольтцу, тому раздутому. Выражение лица Рейнхольтца говорило о том, что историей Джонатана можно подтереться как туалетной бумагой.
Рейнхольтц был копом-птицей. Он снял фуражку, и Джонатан увидел блестящую лысину, вытеснившую редкие седые волосы на затылок. Будто кто-то выложил ему на голову ложку картофельного пюре, приправленного черным перцем, и оно медленно сползало назад. Его глаза были разбавленного голубого цвета, словно питьевая вода, повторяющая оттенок бутылки, в которую налита. Брюшко копа-птицы было размером с шар для боулинга. В барах после четырех кружек пива он хвастался, как без вопросов стреляет в людей, подобных Джонатану.
Порыв ветра захлопнул входную дверь. Старик, которого все это время допрашивал коп-птица, повернулся к Джонатану.
– Ты, – сказал он, – я никогда раньше тебя здесь не видел. Нет, сэр. – Он подошел ближе. Джонатан почувствовал запах консервированного соуса для спагетти. – Нет. – Свет лампочек без плафонов отражался от голубых глаз старика, делая их жесткими и обвиняющими. – Ты какой-нибудь еврей?
Один из офицеров, стоявший рядом с почтовыми ящиками, громко засопел, словно выражая протест против антисемитских высказываний престарелого ксенофоба. По лестнице шумно спустилась группа людей. Джонатан увидел своего соседа сверху, Круза, в наручниках. За Крузом шла девушка, одетая в кружева и кожу. Карамельная кожа, продолговатые, почти японские глаза темно-зеленого цвета. Горячая штучка. Но сейчас досада и злость затуманили ее взгляд.
– Ой, ебушки-воробушки, – хмыкнул коп-ящерица. – Это же наша дорогая Синди-членоедка.
– А это что за маленькая шлюшка? Ее я тут тоже раньше не видел! – Старика в халате оттеснил коп-мартышка, в чьи обязанности, видимо, входило сдерживать престарелых пердунов.
Круза и женщину вел за собой коп-робот. Джонатан заметил сержантские нашивки. Коп-робот был старейшим из присутствовавших офицеров, самым крупным и медленным. Его слишком ровные вставные зубы приобрели коричневатый оттенок из-за десятилетиями поглощаемого гнилого кофе.
– Не думал, что мы найдем в этой дыре кого-то новенького. Но я встретил Синди, которая уверяет, что на этой неделе ее зовут Ямайка, в компании грязного мексикашки, который явно нашпиговал ее своим отростком. На третьем этаже.
Коп-робот блеснул значком со своим именем. БАРНЕТТ. Его очки в стальной оправе напомнили Джонатану визор Горта , который еле сдерживается, чтобы не испепелить всех вокруг. На нем было еще больше металла в виде значков и наград. Коп-робот позвякивал, когда двигался. Под расстегнутым пальто, на плечах, виднелись погоны – отличительный знак лучших копов Чикаго.
– Господи Иисусе, – ворчал старик. – Я не знаю никого из этих подонков.
– У этих двоих явно были наркотики, – сказал коп-робот. – Следы по всей квартире. Нашел пейджер. – Своей мясистой рукой он схватил Круза за воротник. – Ты смыл кучу наркоты в унитаз, правда ведь, мудак?
– Нет, сэр, – ответил Круз, опустив глаза. Полицейские и бешеные животные не выносят прямого зрительного контакта.
– В унитазе все время текла вода. Думаю, он добавил кокаина в нашу канализационную систему, и теперь крысы устроили гонки на маленьких крысиных катерах. Возможно, один из новых любовничков Баухауса. Черт с ним, в любом случае его нужно проверить по базе. Эту сладкую штучку тоже, как бы ее сегодня ни звали.
Каждый враг общества получил по толчку.
– Эй, Рейнхольтц, – сказал коп-ящерица, – расскажи мексикашке, сколько полицейских дубинок эта крошка отсосала.
Коп-птица с радостью принял условия игры.
– Черт, Сталлис, трудно сказать. Надо измерить в погонных метрах. Верно, пупсик?
Ямайка освободилась от его хватки:
– Да, один погонный метр равняется штукам тридцати ваших вонючих обрубков. И знаешь что? Копы не могут трахаться. Им приходится только отсасывать. – Она ослепительно улыбнулась. Любимица Америки, ставшая порнозвездой.
Джонатан потихоньку направился к лестнице.
– Погоди-ка, эй, ты, – сказал коп-ящерица, его стражник. – Стой здесь, рядом с «мисс сладкой пиздой». Никто тебя не отпускал. – Он взял Джонатана за предплечье и отвел в угол у почтовых ящиков, где стояли Круз, Ямайка и старик под всевидящим оком копа-мартышки. В руках у Джонатана все еще была коробка с вещами.
– Добро пожаловать в наш район. – Круз вел себя так, словно наручники на его запястьях ничего не значили.
Брови Джонатана взметнулись вверх. Он не мог поверить в происходящее. Злиться было уже поздно.
Круз придвинулся к нему и быстро зашептал:
– 2336–5744, позвони по этому номеру. Его легко запомнить. ВЕЗУНЧИК на кнопочной клавиатуре. Позвони и сообщи, что со мной произошло. С Крузом. Понял? Сделай это. Расскажи, что стряслось.
Стоявший на лестнице коп-робот рявкнул Крузу заткнуться. Тот ответил: «Да, сэр». Затем повернулся к Джонатану и добавил:
– Сделай это. – Его голос был серьезным и взволнованным.
Джонатан не сказал ни да, ни нет, но Круз замолчал и кивнул, словно уверенный в их договоре.
Ямайка изучала Джонатана. Симпатичный для белого парня. Живешь здесь?
Джонатан снова кивнул, словно марионетка или придворный шут. Он уважал ее смелость. Как она нагрубила копам, зная, что из этого не выйдет ничего хорошего. Еще одна причина себя ненавидеть. Старина Джонатан. Когда есть выбор поступить как мужик или ничего не делать, на сцену выходит старина Джонатан. Зачем вмешиваться? Цивилизованность была разработана специально для него. Существовали тысячи цивилизованных логических объяснений, которые могли с легкостью обосновать или оправдать любое трусливое мудачество. Сохраняй нейтралитет. Ничего не предпринимай. Отведи взор, и все плохое волшебным образом исчезнет. Обвини Аманду во всем и свали в Чикаго, где никто не знает, какой ты мудак. Если снова столкнешься с необходимостью собрать волю в кулак, не делай этого. Просто беги. Всякий раз, когда ты пытаешься что-то предпринять, становится слишком поздно, так что забей. Трюк с вином явно пошел тебе на пользу, сэр Джонатан. Притворись, что этого никогда не было. Обвиняй других. Все дело в гребаной Вселенной.
Сделай что-нибудь… только, ради Бога, ничего не делай. 
– Ты ему поможешь? – спросила она.
– Э… – Его мозг с трудом справлялся с элементарными задачами. Он хотел не сводить с нее глаз часами. Она была экзотичной, загадочной, чувственной. Он понял, что ее запах сводит его с ума. Она пахла сексом, недавним половым актом и влажностью, обильной и настоящей. – Э… Я… – На ее лице появилось недовольное выражение. Это помогло сознанию стать ясным. – Да. Думаю. Просто я…
– Последнее предупреждение, отброс, – рявкнул коп-робот. Ямайка ответила ему приветственным средним пальцем.
– ВЕЗУНЧИК, – повторил Джонатан.
– Верно, малыш. – Ее взгляд все еще был устремлен на копа-робота. Она представляла себе, как будет ему мстить, его пытать.
Джонатан стал частью преступного мира. Если бы мог, он, словно рыба-еж, надулся бы в шар со смертоносными иглами, источающими яд. Агрессоры отпрянули бы назад, но им оставались бы считаные мгновения на то, чтобы пожалеть о своем ошибочном решении. Он набросился бы на них, вонзив в плоть клыки и ядовитые иглы. Яд медленного действия принес бы им мучительную смерть, которую они заслужили.
На третьем этаже пропал ребенок. У него остались ревущая младшая сестра, сбитый с толку отец, только что вернувшийся с ночной смены на кладбище, и беременная мать, бьющаяся в припадке от шока. Джонатан почувствовал облегчение оттого, что его не обвинят в произошедшем. Он сам знал, что не виноват.
Сначала отпустили старика, который жил на первом этаже, прямо под Джонатаном. Закрывая дверь, он ворчал о том, что еврейские дети кричат громче всех.
Коп-ящерица и коп-птица быстро обсудили, как Ямайка отработает время, которое они потратят на ее оформление. Ямайка в бешенстве плюнула в копа-ящерицу и была официально арестована.
Коп-робот посадил Круза на заднее сиденье одной из патрульных машин. Ему было плевать, если тот стукнется головой. Джонатан вспомнил, что в этом районе мэр Дэйли  начинал свою карьеру.
После очередного выяснения мельчайших деталей копы наконец позволили Джонатану заняться своими делами. Естественно, ему не принесли извинений за беспокойство. Поднимаясь по лестнице на свой этаж, он не мог отделаться от ощущения, что ему крупно повезло.
Черный кот ждал его у двери в квартиру 207.
Он почувствовал в воздухе запах краски. Наверное, Фергус делает небольшой ремонт в недавно освободившейся квартире. Джонатан улыбнулся, вспомнив, что в колониальные времена слово «управляющий» было уничижительным. Отношение к нему несильно изменилось с тех пор.
Ванная комната Джонатана представляла собой безупречный пример неадекватности Фергуса. Попытка поменять в ней плитку была неудачной. Периодически плохо приклеенные плитки падали на пол или в ванную, разлетаясь на осколки. Куски старой штукатурки, скреплявшие напольную плитку, откалывались, угрожая тем, кто рисковал зайти в ванную босиком. Паразиты, словно вьетконговцы в лабиринтах подземных ходов, использовали образовавшиеся траншеи для перемещений. Время от времени жук отчаянно выпрыгивал из воды, спасаясь от утопления, и приземлялся на голого человека, который принимал душ. Если вы решили принять горячую ванну, чтобы спастись от вечного холода, то в воде могли обнаружить того же самого жука, который плыл перебирая лапками как одержимый. Ледяной сквозняк гремел металлической обшивкой вентиляционной шахты и проникал через хлипкое окно в ванную, отчего на коже появлялись мурашки. Если в этот момент вы находились в ванной и были мокрым, ваши виски пронзала острая боль, словно рот набит мороженым.
Потолок в ванной являлся очередным свидетельством неудачи Фергуса. Одного взгляда наверх Джонатану оказалось достаточно, чтобы понять, что водопроводная система здания в ужасающем состоянии. Около двадцати месяцев назад потолок прогнил и был отремонтирован криво склеенными листами гипсокартона со штампом Sheetrock Firecode . Вместо того, чтобы их отштукатурить и покрасить, Фергус воспользовался кусками клейкой ленты. Она вскоре отклеилась под воздействием силы притяжения. Примерно раз в неделю случалась протечка, отчего гипсокартон отсырел и стал серым. Он начал провисать как парашютный нейлон. От него воняло плесенью. Воображение Джонатана нарисовало ужасающую картину того, как панели не выдерживают и на него сверху льется вода, вперемешку с насекомыми и нечистотами других жильцов.
Однако стоит признать, что туалеты в большинстве мест, где люди обычно тянули лямку с девяти до пяти, намного хуже. Потрескавшийся бетонный пол. Шатающиеся унитазы. Неповторимый запах мочи.
Накорми меня. 
– Бесплатно? Ах ты, маленький паразит. – Он достал ключи, еще не запомнив, который из них от первого замка. Поставил коробку на пол. Пальцы разжались с болью. Кот подошел ближе и обнюхал его пожитки. Затем начал тереться щекой, покрытой короткой шерстью, об угол коробки. Скряб-скряб. 
Ну же. Мы ведь друзья. Накорми меня. 
Держись подальше от моих ног , подумал Джонатан. То, что кажется котом, может оказаться пауком, терпеливо взбирающимся по ноге в поисках теплого местечка для опустошения ядовитых желез.
Конструкция внутренней/внешней двери в квартиру Джонатана была аналогична той, что вела в квартиру Круза под номером 307. Однако справа от первой двери Джонатана находился старый холодильник – вертикальный ряд из трех маленьких дверец. Он все еще работал: за запертыми дверцами был слышен щелкающий шум промышленных холодильных камер, в которых хранят мясные туши. Раньше Чикаго называли «Всемирной мясной лавкой». Благодаря виртуозной работе Фергуса кисточкой дверцы были плотно замазаны липкой кремово-бежевой краской. На контрасте с ней лампочки, освещавшие коридор, казались зловеще-желтыми.
Кенилворт Армс напоминал поздний дом Ашеров , его вентиляционные шахты и коридоры казались порождением мозга безумца. Где-то ближе к центру – лихорадочный свет, тусклая вспышка чего-то больного, чего-то умирающего, чего-то не вполне нормального. Слишком много краски, слишком тусклые лампочки, слишком скрипучие полы. Неработающие лифты. Старые холодильники. Без сомнения, то, что все-таки работало в здании, делало это странно и неожиданно. Джонатану казалось, что крысы в подвале на самом деле были шевелящимися гематомами, а черные кошки – ходячими опухолями, готовыми пристроиться к плоти. А все жильцы – лишь плод больного воображения: сегодня – здесь, завтра – нет. Беспорядочные мысли и ошибочные факты, порожденные нездоровым сознанием, чьи воспоминания покрыты сахарной пудрой и имеют коричневатый оттенок старой фотографии. Может, это даже не воспоминания, а сновидения.
Будь хорошей маленькой клеточкой, думал Джонатан, иначе антитела тебя настигнут. Никто не замечал искру отдельно взятого синапса. Или не пропускал.
Эй. Пора перекусить. 
– Да не забыл я, маленький пушистик. Кому еще я могу пожаловаться на полицию?
Я не виноват. Меня там даже не было. 
– Ты лжешь, – сказал он как бы между прочим. «ВЕЗУНЧИК». Было что-то соблазнительное и интригующее в использовании буквенных кодов при записи телефонных номеров. Как и Круз, Джонатан решил держаться подальше от зыбучих песков бюрократии и не установил телефон в квартире 207. По уверениям Баша, он здесь надолго не задержится. Для временного прибежища телефон был бесполезной роскошью. В почтовом отделении в трех кварталах отсюда имелись телефоны-автоматы. И кому звонить, кроме Баша или офиса Капры?
Вопрос на миллион: наберет ли он «ВЕЗУНЧИК»?
Джонатан представил, как разозлится Круз, если он не поможет ему выбраться из тюрьмы. Захочет ли отомстить ему физически? Джонатан видел, каким Круз был невозмутимым и дерзким в наручниках, перед лицом копов.
И откуда эта горячая девчонка знала, что за ее поведение не будет расплаты? Он не столько восхищался ей, сколько хотел быть таким же, как она, на рефлекторном уровне. Действовать без раздумий; доверять инстинктам. У нее были больше яйца, чем у него.
Извините. 
Кот проскользнул мимо него в квартиру. Как правило, коты тоньше людей, и дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть. Перед уходом Джонатан оставил лампу включенной. Подойдя к окну, увидел, что все полицейские машины, кроме одной, уехали. От них остались лишь каракули автомобильных шин на снегу. Бьющееся в истерике семейство Веласкес погрузили в одну из машин и отправили в участок для заполнения документов. Джонатан был практически уверен, что безмозглая полиция Оквуда подозревает мамаситу в том, что та решила подсократить свое многочисленное потомство. Вопрос, который больше всего будет интересовать представителей власти этой ночью: «Куда ты спрятала труп, тупая мексиканка, или пуэрториканка, или кто ты там есть?»
Именно поэтому копы не стали обыскивать Кенилворт Армс.
Кот продолжал обследовать другие коробки. Баш одолжил ему раскладушку – больше, чем односпальную, но меньше, чем двуспальную. Джонатан не жаждал доверить свой позвоночник тому, что Фергус называет «мебелью». Хотя на складе в подвале он выбрал себе плетеное кресло-качалку. Квартира 207 была укомплектована электрической плиткой, холодильником, бюро с зеркалом и карточным столом.
Чем-то воняло.
Холодильник неохотно урчал. Возможно, его мотор усердно поджаривал собственные внутренности. Но пахло не чем-то электрическим или механическим. Запах явно органический, с нотками разложения. В квартире было слишком холодно. Джонатан слышал, как паровой нагреватель в углу старательно вырабатывает тепло. И помнил, что повернул ручку на полную мощность. Определенно, слишком холодно.
Рядом со шкафом его обдало холодом. Методом исключения он определил источник – помещение с ванной и туалетом, ванная комната. Холодный воздух вперемешку с запахом шел оттуда.
Может, унитаз засорился и протек? От вони Джонатан скривился. Организм требовал дышать через рот, в противном случае угрожал отрыжкой.
Так пахнет мясо, пожираемое червями. Густой аромат снова вернул его в детство и напомнил о полуразложившемся трупе белки, найденном в дымоходе. Он повернул закопченную стальную ручку, чтобы проветрить его. Дверца открылась со скрипом, и к его ногам упал трупик, кишащий извивающимися белыми опарышами. Фу-у-у!
Интересно, другим жильцам тоже приходится терпеть этот запах свежего собачьего дерьма и гнойных бинтов? Он потянулся к выключателю над раковиной и почувствовал какое-то движение в воздухе. На секунду в ужасе подумал, что кто-то или что-то находится в крошечной ванной комнате вместе с ним.
Окно рядом с ванной было разбито. Острые осколки валялись на полу и дне ванной. На раме висели черно-красные сгустки, похожие на кровавые фекалии. Такие же ошметки в изобилии покрывали ванну: горкой собрались у стенок, словно мусоровоз с нечистотами разгрузил кузов через окно. Бо́льшая часть этой массы ушла в слив. В ванной остались полутвердые ошметки и багровые, возбужденные мухи. Откуда вообще появились мухи в таком холоде?
Было в этом что-то изысканное.
Джонатан включил горячую воду и с помощью вантуза начал избавляться от продуктов разложения. На пол ванной комнаты попали четыре или пять вязких капель. Он пытался не задумываться о том, что это такое. Просто нечистоты – и точка. Кровавые нечистоты. Ошметки в ванной казались краснее, чем ошметки на окне.
Ребенок миссис Веласкес умер кровавой смертью. У Джонатана перехватило дыхание.
Оставив воду включенной и не заперев дверь, он бегом поднялся на третий этаж. Вот квартира Круза под номером 307, запертая. Чуть дальше, у неработающего лифта, квартира Веласкесов. За ней, за углом, рядом с дверцами неработающего холодильника Джонатан заметил на ковре пятно крови. Вокруг была наклеена белая лента.
Вернувшись к себе, Джонатан увидел, что кот лижет густую жижу на полу ванной. Он отогнал животное ногой, но не пнул. Кот не обиделся и не сводил глаз с того, что принял за еду.
– Держись подальше от этого, глупыш. Ты же не хочешь отравиться?
Ты обещал меня накормить. 
– Я такого не говорил. Погоди немного.
Я хочу есть. 
– Ты издеваешься? У меня от одного вида этого дерьма пропал аппетит. – Он попытался вытереть сгусток с пола, но только размазал его, высвободив зрелый кислый аромат. – У меня пропал аппетит оттого, что я полночи вынужден провести в компании чертовой полиции; оттого, что меня практически обвинили в сбыте наркотиков и убийстве ребенка!
К счастью для Джонатана, Баш снабдил его упаковкой пива «Тихоня». Первые глотки холодного напитка смоют недовольство.
Джонатану было плевать, кого он может разбудить этой ночью. Он натянул перчатки дальнобойщика и гаечным ключом выбил оставшиеся осколки из рамы. Те с плеском рухнули на дно дыры в небытие. Аромат самой вентиляционной шахты не доставлял наслаждения обонятельным органам. Это как засунуть голову в столб дыма, выходящего из трубы крематория. Там что-то умерло, что-то большое, и, судя по запаху, продолжало гнить. Джонатан постарался плотно закрыть все отверстия на лице. Даже его поры захлопнулись.
Крысы. Возможно, они залезли в шахту в поисках еды, но не смогли выбраться или утонули.
Отойдя от окна, он услышал доносящийся оттуда тихий звук, отличный от шума капающей воды и гула шахты. Еле слышный немелодичный напев. Возможно, еще один несчастный жилец Фергуса рыдает в ночи.
Джонатан освободил коробку и вырезал из картона квадрат, чтобы закрыть им дыру. После работы он найдет Фергуса и подаст жалобу.
Несомненно, он получит новое оконное стекло, уверения в невиновности и никаких ответов. На работе он рассказал бы о произошедшем Башу и Баш его выслушал бы. Но ему необязательно знать все о событиях этой ночи – у него своих проблем хватает. В виде Камелы Жопоря.
– ВЕЗУНЧИК, – произнес он. Наблюдение. Диковинка. Напоминание. Путь к информации, которая может пригодиться.
Это имя мне не нравится. Зови меня Кот. 
– Если продолжишь хулиганить и доставать, придумаю тебе какое-нибудь тупое имя, малыш. – Это была не пустая угроза. Многие из его знакомых уродовали своих животных идиотскими именами, взятыми из Толкиена, «Звездных войн» или из комиксов.
Или кошка. Может, кошка упала в шахту, и ее загрызли крысы. БОЛЬШАЯ кошка.
Может, Круз знает ответ. Разгадка этой тайны была недоступна Джонатану.
– Знаешь что? Я оставлю тебя в качестве приманки. Если будешь здесь, когда вернусь, попробуем что-нибудь другое. Все равно я сейчас не усну.
Джонатан налил коту в блюдце немного молока и положил рядом кусок копченой индейки. Затем как следует утеплился и отправился в почтовое отделение Оквуда, где находились телефоны-автоматы.

Тринадцать

Камера была слишком маленькой для Круза и сокамерника, который хотел его покалечить.
Обычное ночное дурачество в обезьяннике, подумал он. Никто в изоляторе не знает, который сейчас час. Здесь не было окон и часов. И, конечно, служитель закона не возьмет на себя роль кукушки, чтобы сообщать время отбросам общества, сидящим в камерах. Перед рассветом в обезьянник привели парня, которого офицер Сталлис задержал с применением силы. Зрелище не из приятных.
Парню было лет девятнадцать, точный возраст мешала определить кровь на лице. Его заковали в наручники, сняли байкерскую куртку без каких-либо опознавательных нашивок, изъяли другие острые предметы. Вытрясли мелочь и сигареты. Конфисковали обувь и ремень. Он еле ходил. Его нос был свернут на сторону, во рту не хватало пары передних зубов. Он прокусил нижнюю губу. Или ударился при падении головой о поребрик. Несколько раз подряд. Дубинка офицера Сталлиса привела его в чувства. Он ответил жестом, который офицеры Сталлис и Рейнхольтц сочли угрожающим. Возможно, он просто держался за лицо, пытаясь разгадать силу притяжения. К счастью, открытая дверь патрульной машины не позволила ему нанести серьезные травмы одному из офицеров. Несколько раз подряд.
Круз стоял возле решетки, просунув руки между прутьями, когда Сталлис приволок свой ночной улов. Парень пытался идти в ногу с дежурным офицером, но тот слишком торопился, а задержанный не до конца понимал, на какой планете только что приземлился. Его организм еще не привык к перегрузкам и необычной атмосфере. В этом чужеродном мире люди дышали собственной кровью. Задержанный остановился посреди коридора, сложился пополам и закашлялся:
– Погодите, погодите… Боже!
Лицо дежурного офицера выражало недовольство. Крепкой рукой он схватил парня за загривок и наручники, рывком распрямил его. Так раскладывают складные стулья. Он развернул парня и швырнул его о решетку, головой вперед. Круз раздумывал, как лучше прислонить тяжелый матрас к одной из стен, чтобы он не упал и не накрыл его. И слишком поздно убрал руки – новый гость оквудского полицейского участка забрызгал его слюной. В ноздрях защипало от убийственного аромата пивного дыхания вперемешку с гнилым запахом запекшейся крови.
– Блять! – выкрикнул Круз в адрес полицейского. Он находился за решеткой и мог говорить все, что угодно, не опасаясь немедленной расплаты. Жаль, при нем не было хотя бы малюсенькой щепотки порошка, чтобы продержаться в ясном сознании до того, как он выберется отсюда. К счастью, Круз решил не высовываться, чтобы покрасоваться перед Ямайкой. Она и так знала, что к чему.
Парня определили в одиночную камеру, дальше по коридору. Значит, он несовершеннолетний. В противном случае оказался бы в одной камере с остальной публикой. Достанется же несчастному сукиному сыну: препятствие правосудию, умышленное нападение на офицеров при исполнении, сопротивление при аресте. И это вдобавок к преступлению, за которое его задержали. Залог будет астрономическим.
Круз был уверен, что залог за него – не больше четырехзначной суммы. У них есть сутки на предъявление обвинений. По правилам полиции Оквуда, пока не предъявлены обвинения, у Круза нет права на телефонный звонок. Если подаст жалобу на это позднее, скажут, что он сам отказался от права позвонить. Когда окажетесь в камере, забудьте о том дерьме, которое копы говорят о вашем праве на телефонный звонок.
Если ты в камере, значит, попался и у тебя есть только те права, которые они захотят тебе дать. 
Не показывай им свой страх.  Круз по-прежнему был в ясном сознании. Все части тела на месте. Многие люди теряли самообладание, когда их арестовывали и сажали в камеру. Телевизор их к этому не готовил. Только в полицейских сериалах благородные слуги закона и порядка побеждают противников по правилам.
После того как ты сообщил им все, что мог, твоя жизнь для них не важна. И ты оказываешься на месте (конечно, на нарах) парня, который имел глупость сказать «я знаю свои права»; или «нельзя такое делать»; или, самое худшее, «вам платят зарплату из моих налогов».
ВЕЗУНЧИК. У Джонатана был номер. Воспользуется ли он им?
Круз вспомнил глаза Джонатана. Зеленые, но не такие, как у Ямайки. Непостижимый подвид зеленого, желтоватый возле зрачка, с резкими вкраплениями коричневых точек, которые то появляются, то исчезают. Мутная смесь цвета горохового супа. Затуманенная. Густая. Джонатан показался Крузу человеком слишком высокого класса для Кенилворт Армс. Все эти бумаги в коробках. Он был мыслителем, тем, кто любит планировать. Такие люди разрабатывают стратегию и составляют список необходимых действий, прежде чем делают хирургически точный ход. Он сначала целился, а потом стрелял. Возможно, его ждет карьерный взлет и офис с датской мебелью, медицинская страховка, сберегательный счет. У него уйдут годы на получение привилегий, которые доступны Эмилио и Баухаусу по щелчку пальца и которые они не берегут. Джонатан жил в реальном мире. В буржуазном мире людей, которые водят компактные японские машины и платят налоги. А Круз обитал на задворках как блуждающий вирус. Он просачивался сквозь щели и ошивался на краю цивилизации. Как хищник, питался за счет нормы. Некомпетентные журналисты пишут статьи о так называемой наркотической субкультуре. Потом такие люди, как Джонатан, читают эти статьи в воскресных приложениях к газетам. И у них возникает всего два типа реакции: «Как люди могут ЖИТЬ вот так?» или «Боже, наверное, здорово». Хотя, если убрать все лишнее и оставить только бизнес, два мира мало чем отличаются. Прибыль, потери, враждебное поглощение, агрессивные инвесторы. Заместители рано или поздно оказываются на месте босса. Корпоративная Америка – попробуй выступи против нее. Круз гордился своим статусом аутсайдера, в риски которого входит попадание в тюремную камеру, что с ним, собственно, и произошло. Может, то, что Джонатан находится по другую сторону забора общественной респектабельности, послужит балансом для существования Круза.
Может, Круз когда-нибудь окажет Джонатану услугу.
В присутствии сержанта Барнетта оквудские копы называли задержанных «подозреваемыми». В других случаях к арестантам применяли эпитеты вроде «задница» или «клоп». А когда вас бросали в камеру, вы слышали в свой адрес следующее благословение оквудского участка:
– Добро пожаловать в Рай, клоп.
Именно это сказал Крузу дежурный офицер, открыв дверь обезьянника. «Сам заходи, задница, а то я тебе помогу». Круз услышал, как эти слова гулко раздались в коридоре, затем последовало клацанье наручников, пристегиваемых к нарам. Потом металлическая дверь захлопнулась – не зарешеченная, а дверь из целого куска металла, выкрашенная серой промышленной краской, как корпус военного корабля. Новенького поместили в одиночную камеру. Одно маленькое квадратное окно, без стекол. Одно отверстие для еды. Молчание.
Один из заключенных клопов сидел сгорбившись на стальном унитазе. У него был понос. Круз старался не обращать внимания на кислотный аромат, наполнивший большую камеру. Когда дежурный офицер вернулся, он увидел капли крови нового клопа, забрызгавшие накрахмаленную форменную рубашку. Хорошо. Круз вытер ладонь о собственное лицо и опять просунул руки между прутьями решетки. В камере одежда быстро становится несвежей. Он чувствовал свой запах. Какое-то время назад он расстегнул ширинку, чтобы поссать, и вонь из его штанов была сравнима с вонью логова похотливой пумы. Соки Ямайки покрывали чешуйками его бедра и слепляли лобковые волосы. Его пенис, до боли мягкий, не хотел смотреть на окружающий мир и сморщился, чтобы быть поближе к туловищу, сразу после того, как Круз облегчился.
Частичка Ямайки все еще с ним. Он был счастлив.
Головка члена между его замерзшими пальцами была холодной. А пальцы ног в слишком тонких носках уже ничего не чувствовали. Температура в обезьяннике – ниже десяти градусов. Копы знали, что холод успокаивает заключенных, которые сидят укутавшись, вместо того чтобы колошматить друг друга. Каждой вновь прибывшей заднице выдавали армейское грубое одеяло размером 120 на 120 см. Оно оставляло катышки на любой ткани, с которой соприкасалось, и абсолютно не согревало. Круз видел, как его дыхание превращается в пар. Воздух вокруг был зловонным. Никто не моет ноги, прежде чем угодить за решетку.
У него спросят про Баухауса. Возможно, придется провести здесь какое-то время. С такими, как Круз, никогда не поступают по закону. Он это понимал и готовился свить мысленный кокон, пока Баухаус не вытащит его. Бетонный пол обезьянника был таким же холодным, как металлическая решетка холодильника для прохладительных напитков. Все нары заняты. Местные кинг-конги уже забрали у более мелких клопов одеяла и лежали на верхних стальных полках словно мумии. Другие клопы были настолько обдолбаны, что вырубились прямо на полу, в позе эмбриона, не обращая внимания на время, температуру, боль и жизнь.
Круз выбрал себе участок на полу и покинул его лишь для того, чтобы умыть лицо из рукомойника, который висел над единственным унитазом в камере. Если бы ему пришлось снять штаны и сесть на него, одиннадцать пар глаз стали бы свидетелями его уязвимости.
Он сел в позу лотоса, засунув онемевшие ступни между коленями и попытался отогреть пальцы, которые были похожи на ледышки с колец Сатурна. Холод бетонного пола сразу пробрал его задницу. Кокаиновая дорожка помогла бы ускорить обмен веществ. Крутая ночка ему предстоит…
Сталлис и Рейнхольтц, офицеры, которые арестовывали Круза, взбесились из-за его знакомства с полицейской процедурой. Они услышали секретное слово – наркотики, – и им нужен лишь повод избить его. Он сохранял непроницаемое лицо и не реагировал на насмешки и угрозы. «У тебя какие-то проблемы?» Лучше ограничиться «нет, сэр».
Ямайка знала границы, до которых она может поносить своих законных похитителей. Социальная динамика была примитивной, и ее врожденный сексизм являлся одновременно и благом, и недостатком. Копы и проститутки, в том числе мужчины, всегда играли в игру взаимных оскорблений. Женщины-полицейские в этом тоже участвовали. Но всегда можно наткнуться на полицейского, который не любит игры… В этом случае за дерзость тебя могли изнасиловать дубинкой или еще чем похуже.
Позвоночник начал болеть. Круз сидел, поджав ноги и крепко обхватив себя руками. Его зубы почти стучали. Кокаин выветрился, ему на смену пришла мутная бессонница. Суставы были набиты железными опилками, мышцы ныли от постельных упражнений, мозг пульсировал и пытался расколоть череп, чтобы вылезти наружу, как поднимающееся тесто. Глаза болели, словно в них попала стеклянная пыль. Во рту – убийственный привкус нечистот. Шейные позвонки были так же бесполезны, как сломанные кольца папки-скоросшивателя. Он клевал носом, но не мог заснуть. Пазухи носа забиты, голова – тяжелая, словно шар для боулинга, балансирующий на коктейльной трубочке.
Круз не помнил, поцеловал ли он Ямайку хоть раз за всю ночь. Просто поцеловал.
Офицер Сталлис отвел его в комнату для задержанных – небольшое помещение с двумя телефонами-автоматами и скамейкой, такой же холодной, как пол. Скамейка потрескалась и была исписана ругательствами. Два больших ударопрочных окна выходили в коридор, ведущий к камерам. С другой стороны Круз видел окно, защищенное сеткой, за ним – общий зал. Жирный коп со стрижкой ежик смотрел портативный телевизор «Сони» и периодически проверял мониторы системы безопасности, успевая по ходу отпускать пошлые шутки и рассказывать небылицы о своих подвигах. Женщины-полицейские не работали на улицах Оквуда. Круз видел одну женщину в форме на коммутаторе. Список конфискованных вещей тоже приняла женщина.
Круз снял трубку с одного из телефонов-автоматов и услышал гудок. Звуковой барьер, который он может разрушить своим голосом, таким образом отправив частичку себя на свободу. У него не было мелочи. Да и кому он мог позвонить? Звонить напрямую Баухаусу нельзя, да и бесполезно. Зачем просто так отдавать копам то, что они надеются из него вытянуть?
Может, позвонить Рози? Междугородний звонок, ну конечно.
Телефоны были на расстоянии вытянутой руки и абсолютно бесполезны.
Вдруг Джонатан не пожалеет мелочи на помощь незнакомцу. Решит, что если поможет Крузу, то еще раз увидит Ямайку. Пусть так. Главное, чтобы сработало.
– Повесь чертову трубку, долбоеб. Никто не разрешал тебе никому звонить.
Это был Сталлис, голодный до отпечатков пальцев и парочки поляроидных снимков. Круз расписался в бланке протокола ареста, который ему передали через отверстие, похожее на окошко на бензозаправке самообслуживания. Рейнхольтцу пришлось повозиться с фотокамерой. Снимки Круза получились зеленоватыми, как фото на удостоверении Ямайки. С него сняли полный набор отпечатков, в том числе ладоней. Последнее означало, что его проверят по базе ФБР. Чудесно. Крузу пришлось отмывать руки в кислотной голубой дряни, на ощупь напоминающей кулинарный жир.
После инструктажа его препроводили в обезьянник. Добро пожаловать в рай, задница. В камере он был встречен с молчаливым равнодушием. И вскоре смещен с позиции «новенького» следующим кандидатом.
Круз лежал на полу, свернувшись калачиком, и дрожал от холода, то засыпая, то просыпаясь. Сопли застыли в носу ледяной коркой. Черепная коробка отбивала ритм 4/4. Чей-то голос вернул Круза к реальности.
– Членосос Барнетт утверждает, что ты наркодилер, парень.
Он увидел потертые спортивные носки и почувствовал запах бромидроза. Старые слаксы. Брюхо. Клетчатая фланелевая рубашка, термическая нижняя рубашка, обе грязные.
В углу один из клопов с растрепанными, спутанными волосами и пустыми глазами, похожими на стеклянные шарики, яростно дрочил. Его член торчал как нагревательный элемент паяльника.
Круз вздохнул.
– Нет. Барнетт брешет. – Остальные заключенные обступили их. Сейчас начнется неизбежное. Будь готов.
Незнакомец пнул его ногой. Тычок холодом отозвался в его суставах.
– Тогда за что ты здесь?
Если бы это и правда было кому-нибудь интересно, Круз ответил бы на вопрос сразу, как только очутился в камере. Но не сейчас. Это другое. Теперь перед ним стоял рецидивист, хронический клоп-правонарушитель. Скорее всего, среди его конфискованных вещей были ботинки с железными набойками, ковбойский ремень с медной пряжкой размером с решетку радиатора «шевроле» 1954 года и толстый потрепанный бумажник с презервативом двухлетней давности, спрятанным в одном из отделений. Пришло время для небольшой стычки между сокамерниками, которые уже достаточно протрезвели и нуждаются в физических упражнениях, чтобы согреться и, возможно, нагулять аппетит для высокой утренней кухни оквудской тюрьмы.
Круз притворился, что ему это неинтересно. Еще пара секунд, чтобы завестись.
Мужик освободил свое спальное место. Одеяло укутывало его плечи, словно шаль с капюшоном. Он был пухлый, тяжеловесный, но в то же время мясистый и крепкий как медведь гризли. Толстая шея, похожая на башню танка. Вздувшиеся вены, под напряжением доставляющие кровь к лицу, чтобы окрасить его в красный цвет. Само лицо со следами эрозии, обветренное, с глубокими морщинами. Ирландский нос картошкой, покрытый сеточкой лопнувших сосудов. Безмозглые глаза голубого цвета с ненавистью смотрят на мир. В туманном взгляде отсутствует логика, но есть врожденная враждебность и тупость.
Похоже, этот парень часто избивал людей.
– Я с тобой говорю, долбоеб.
В другом конце камеры рассмеялась задница – возможно, его кореш или бывшая жертва. Круз не отвлекался от опасного зверя, который стоял сейчас перед ним. Он смотрел на него, пока их взгляды не встретились. В этих глазах он не увидел ни слабины, ни пощады. Ничего.
– Так за что тебя сюда упрятали?
Теперь Круз был готов:
– Отрезал яйца горластому быдлятскому педику, такому, как ты.
Крупный мужик нагнулся, чтобы схватить эту тощую соплю, поставить на ноги и врезать кулаком как следует, но не успел. Круз схватился за прутья решетки за спиной, выгнулся и почти не целясь ударил ногой ему в пах, потом откатился в сторону. Его оппонент со стоном выпустил воздух и согнулся пополам, гулко ударившись о решетку лбом с бровями как у примата.
Круз вскочил на ноги. Его слегка качнуло, но он смог собраться и дважды со всей силы ударил мужика по почкам. Они были защищены жировой прослойкой, но парень охнул и грохнулся на колени, цепляясь за прутья, чтобы не упасть. Законы улиц научили Круза быстро и точно наносить удары. Пусть он уступал сопернику в размерах, зато компенсировал этот недостаток скоростью и злобой.
Просто избить монструозную тушу недостаточно. Круз должен вырубить противника, иначе этот китообразный гандон его покалечит, как только восстановит дыхание.
Обитатели камеры быстро проснулись. Круз развернулся, чтобы ногой ударить мужика в лицо, пока он хрипит на коленях, придерживая яйца рукой. Задницы подбадривали своих фаворитов. Через десять секунд в камеру ворвется охрана с дубинками наготове.
Круз надеялся, что охрана не собирается ставить на победителя. Тяжело дыша, он занес ногу над жертвой. Час расплаты за этот день, полный унижений.
Дикарь в углу кончил, завизжав как поросенок.
Круз грохнулся на задницу, так и не поняв, что произошло. Словно в кипящее масло добавили воды, ссс. Он не чувствовал ног, пока их не свело судорогой.
Попытался откатиться в сторону, но время упущено. Он схватился за унитаз и смог подтянуть одну ногу. Враг резким движением поставил его на ноги и дернул назад за рубашку. Следующее, что увидел Круз, – кулак размером с наковальню, с костяшками как металлические заклепки. Мощный удар под дых отозвался болью в грудной клетке. Казалось, его кишки вылетели словно пружины.
Круз упал, затем поднялся и увидел людоедскую ухмылку обидчика:
– Я хочу, чтобы ты запомнил это надолго, маленький уебок.
Круз попытался пнуть его в бок ногой, но двигался как в замедленной съемке. Кит держал его запястье хваткой пресса для мусора.
Он вывернул руку Круза и ударил его ногой в подмышку.
Боль была невыносимой.
Круз почувствовал, как плечо вылетело из сустава с треском разломанной щепки – перед глазами побелело.
Заключенные встретили дежурного охранника и четырех других офицеров неодобрительными возгласами. Больше никто не спал.
Круз взлетел в воздух.
Навстречу ему спешил бетонный пол. Еще один боксерский поединок между джентльменами закончился не по правилам. Если бы он принял назальные стероиды – точно победил бы.
Камера завертелась. По крайней мере, он согрелся.

Четырнадцать

Сердце Джонатана бешено стучало, вырывалось из грудной клетки, сжимало горло. Он был в приподнятом настроении.
Повесив трубку телефона-автомата, он испытал прилив адреналина.
Теперь холодный воздух казался не ледяным, а свежим. Несмотря на переезд, общение с полицией и поздний час, усталость как рукой сняло. Облегчение. Джонатан чувствовал себя так хорошо впервые с момента переезда в Чикаго – город бутлегеров, неаполитанских костоломов и мясников, земля фашиствующих мэров, Диллинджера , Спека  и Гейси . И снега – бесконечного, всепоглощающего, удушающего, ослепляющего. Ледяная алебастровая стружка извивается в ночном небе и падает вниз, чтобы высосать все цвета и словно саваном покрыть мир обманчивым оцепенением смертельной инъекции, упаковать и задушить город, пока наконец не смешается с тьмой и вонью.
Но Джонатан смотрел на бескрайние снежные дюны, погребающие под собой машины, телефонные столбы и улицы, и чувствовал себя прекрасно. Иногда все так просто изменить.
Он чувствовал себя прекрасно сам по себе. Без химического допинга, без помощи пива «Тихоня» или подзарядки от турбо-кофе Баша. Намного проще было бы вернуться домой, ворчать на дверные замки, лечь на раскладушку и погрузиться в эгоистичный сон, под аккомпанемент ночных звуков Кенилворт Армс. Завтра это была бы чужая проблема.
Вместо этого он решил действовать. И сейчас чувствовал себя прекрасно. Просто.
Глубоко внутри действию он предпочитал разговоры. Аманда всегда говорила, что он слишком много болтает. Острые наблюдения, вязкость веских слов, обдуманных и произнесенных с убийственной точностью. Большинство других людей тоже предпочитали говорить, а не действовать, и Джонатан мог вербально избежать любой ответственности. Аманда обвиняла его в том, что он не хочет стать частью взрослого мира боли. Если не высовываешься, то и головы не лишишься.
Он не смотрел телевизор и презирал устремления большинства. Люди в массе своей были непривлекательными или банальными. Или, на худой конец, скучными и бесполезными. До Аманды у него были лишь кратковременные отношения. К третьему свиданию большинство разговоров его девушек сводилось к тому, какое ПОТРЯСАЮЩЕЕ тело у Дэвида Ли Рота , или к признанию в их собственной поверхностности: «Знаешь, что я люблю больше всего на свете? Чикен макнаггетс».
В постели большинство из них были слишком страстными или пассивными. Искушенность Джонатана в сексе слишком быстро впечатляла их. Удовольствие для них являлось чужеродным. И ему никогда не хотелось, чтобы отношения с другой личностью переросли в нечто большее, до тех пор, пока…
Нет. 
Как бывшая официантка, Аманда приучила его оставлять адекватные чаевые. Теперь, если обслуживание было плохим, он ничего не оставлял. Иногда, если официантка не только была приветливой, но и хорошо знала свое дело, Джонатан оставлял ей щедрые чаевые. Сами чаевые стали призрачной нитью, связывающей его с Амандой.
Когда речь заходила о выборах, Джонатан настаивал, что не хочет голосовать за политиков. «Это развязывает им руки». Аманда вздыхала в ответ и говорила, что нечего брюзжать, если не воспользовался правом голоса, и одна шла на избирательный участок. Он разглагольствовал о капле в море и коррупции, укоренившейся настолько глубоко, что она обладает иммунитетом к благим намерениям. Аманда все равно голосовала, обвиняя его в том, что он отгородился от внешнего мира. Скоро он останется один-одинешенек, в неприступной крепости своей головы.
Она говорила ему, что нельзя потерять то, чего у тебя нет.
До встречи с Амандой он легко уходил от проблем, переключая внимание на что-нибудь другое. Просто игнорируй проблему, и она исчезнет. Может, это не очень благородно, зато безопасно – урок выживания, выученный гиенами сотни тысяч лет назад. Всего лишь новый куплет старой песни «Ни во что не ввязывайся».
Но сейчас Джонатан думал о том, что Аманда найдет очаровательной нетронутую чистоту предрассветного снегопада. Так просто расслабить взор и представить мир, девственный как белый лист, без ненависти, счетов и болезней. Снежный наст сверкал в радужном свете уличных фонарей, словно тысячи бело-голубых бриллиантов. Его не успели нарушить следы автомобильных шин. Рассвет еще не запачкал своей пыльной тряпкой. Безупречный момент… который Джонатан тратит на мысли, сами знаете о ком.
Инерция выматывает. Работа вхолостую может привести к поломке даже самых дорогих автомобилей. Джонатан поборол нерешительность, закутался в парку и двинулся в путь с ощущением ясной миссии. Он добрался до почтового отделения и сделал то, что требовалось. Теперь осознание собственной добродетели делало его неуязвимым. Благодаря способности действовать он вернулся в мир людей. И, боже мой, до чего ему сейчас хорошо. Просто великолепно. Словно пытался объяснить лежебоке, как здорово заниматься спортом.
ВЕЗУНЧИК.
Легкомысленный женский голос попросил подождать до утра следующего дня. Он получит деньги, чтобы внести залог за Круза. За свои труды будет щедро вознагражден. Голос на том конце трубки назвал это услугой. Затем послышались короткие гудки.
Это пахло подпольными встречами и интригами, как в фильмах жанра нуар. Воображение заработало на полную катушку. Джонатан почувствовал удовлетворение оттого, что отомстит варварам из оквудской полиции, которые отнеслись к нему так же, как и к остальным задержанным. Неудивительно, что он в течение миллисекунды рассматривал возможность провести ночь в подземелье в компании Круза за игрой в ладушки.
Но сейчас стоял посреди заснеженной улицы и все еще на свободе. Он чувствовал себя обязанным и солидарным с угнетенными мира сего.
Ямайка… Так копы назвали женщину, которая была с Крузом. Ее образ растопил лед, сковавший мозг Джонатана, и согрел его мысли. Он думал о ней, когда входил в здание на Гаррисон-стрит… поэтому испытал потрясение, увидев ее во плоти. Она сидела на лестнице, в фойе, где совсем недавно толпились копы. И ждала, видимо, Джонатана, в то время как на востоке небо озарилось светом.
Ночь не пошла ей на пользу. Образ, который Джонатан рисовал в своем мозгу, был более сексуальным и менее потасканным. Находчивая и умелая городская сирена, а не мучимая бессонницей женщина, перебравшая запрещенных веществ. Это было видно по ее глазам. Без искусного макияжа они тускло сияли, словно лампы в глубоких пещерах. Она слишком часто моргала, щурясь от яркого света голых лампочек, освещавших фойе, и сидела, укутавшись в пальто и обхватив руками колени. Она напоминала Джонатану маленькую девочку, которую забыли на футбольном матче.
Она увидела Джонатана, и ее лицо осветилось. Он встал как вкопанный и попытался снова вспомнить ее имя.
Джонатан поздоровался, как бы говоря: «Какой приятный сюрприз! Что ты здесь делаешь посреди ночи? Надеюсь, меня ждешь».
– Боже. – Она прочистила горло. – Я надеялась, что ты вернешься. Стучалась, но тебя не было дома, а Круз не успел передать мне ключи от своей квартиры. – Взгляд Джонатана запечатлел обтягивающую бедра кожаную юбку, колготки в сеточку, длинные и стройные ноги, как у статуэтки. Она направилась к лестнице, ведущей в его квартиру. – Давай пойдем наверх. Тут, внизу, очень холодно.
Джонатан кивнул и пошел за ней. У него было тридцать секунд, чтобы собраться с мыслями. Он достал ключи из кармана парки, пока она играла с ручкой дверцы холодильника.
Когда они зашли в квартиру, осмотрела коробки, стоявшие в беспорядке на полу, и их содержимое. Ей понравился тощий черный кот, который сразу запрыгнул к ней на руки, словно его притянуло магнитом.
– У тебя есть кофе? Или пиво? Нет, погоди, что-нибудь горячее. В этих коробках есть полотенца?
– Я еще не успел распаковаться. – Звучит неубедительно. Попробуй еще. – Эм… Полотенца?
– Да. Если ты не возражаешь, я бы приняла ванну. Чтобы согреться. После вонючей полицейской машины и участка всегда хочется отмыться. – Она с трудом стянула туфли на высоком каблуке. Джонатан заметил, что мизинцы на ее ногах были вывернуты наружу из-за многолетних попыток выглядеть стильно. Суставы пальцев стерты до мяса и блестят. Ее ступни выглядели ужасно.
– Эм… – Он решил перестать говорить «эм»… – Конечно. То есть естественно. Сейчас найду амуницию.
– Аму… что?
– Полотенца. Мыло. Еще полотенца. Мне кажется, в одной из этих коробок есть мочалка.
– Боже, было бы чудесно. Чувствую, что только что пробежала марафон. И проиграла.
Она бросила пальто на раскладушку и села на нее, уронила сумку на пол и начала стягивать рваные колготки. Тонкие мышцы внутренней поверхности ее бедер казались такими же по обхвату, как запястья Джонатана. Они напряглись, когда она по очереди подняла ноги. Одна из самых сексуальных частей человеческого тела.
Он знал, что она делает, и она знала, что он знал.
Джонатан улыбнулся сам себе. Главное в общении – не реагировать, как собака Павлова.
– Почему отпустили тебя, а не Круза? – На самом деле он хотел задать другой вопрос.
Она встала и выпустила блузку из-за пояса.
– Копы хотят повесить кокаин на Круза. Связать его с Баухаусом они могут и без меня. А они очень хотят прижать Баухауса.
– Я позвонил по тому номеру. Мне не удалось поговорить с ним напрямую.
Казалось, это ее удивило.
– Да, Баухаус помешан на безопасности. Думает, он – какой-то секретный агент. – Ямайка была готова полностью раздеться и направилась к двери в ванную, улыбнувшись притворно-скромной улыбкой.
– Подожди, я помогу. – Он поспешил войти в ванную раньше нее, желая убедиться, что черная жижа снова там не появилась. В прохладном воздухе витал слабый аромат мертвецкой. Но кусок картона, которым он заделал окно, был на месте. Он включил воду, и, к его облегчению, из крана полилась сильная струя горячей воды.
Она стояла у него за спиной и наблюдала за происходящим, прислонившись к косяку.
– Прости, у меня нет пены для ванны или чего-нибудь в этом роде.
– Ничего страшного. – Без обуви она стала ниже ростом. Меньше похожа на статуэтку и больше на человека. Ее губы тронула приятная улыбка, но эффект был испорчен темой разговора. – Они продержат Круза двадцать четыре часа, прежде чем выпустят под залог. Стандартная полицейская процедура. Попробуют поработать с ним.
Вода быстро наполняла ванну.
– Как ты это устроила? – спросил он. – Я имею в виду залог и все остальное. Почему они не оставили вас обоих за решеткой? – Он почувствовал, что краснеет, когда наконец сформулировал свой вопрос. – То есть… Как тебе удалось выйти на свободу так скоро?
Ямайка вздохнула. В его вопросе читалось: «Как хорошая девушка вроде тебя…»
Она сфокусировалась на ванной.
– Кое-что никогда не меняется, планета продолжает вертеться, и я им не нужна за решеткой…
Он видел ее плечи; кружевные завязки паутиной свисали с ее блузки. Ответа он боялся. И чувствовал себя намного младше Ямайки. Что за наивный дурак.
Она снова улыбнулась.
– Эй, не раскисай. – Ее голос звучал задумчиво. – Секс с полицейскими – не любовь. Это даже не секс с настоящими людьми. Для этих целей Господь создал ополаскиватель для полости рта. – Она помолчала. – Ну что, ванна готова?
Он потрогал воду и чуть не обжегся.
– Давай я ее немного разбавлю холодной водой. – Он не хотел оглядываться, чтобы не увидеть ее еще один раз. Словно у него был выбор.
Она повернулась, чтобы взять полотенца. Ее блузка висела на дверной ручке – когда-то она была хрустальной, а теперь представляла собой грубо покрашенную выпуклость, которая с трудом поворачивалась. Он видел ее голую спину и то, как юбка меняла форму при ходьбе.
– В любом случае, пена для ванн – вредная штука, – крикнула она из другой комнаты.
– Это еще почему?
Ямайка вернулась с белым полотенцем, обернутым вокруг талии. Выше она была полностью обнажена, не считая кота, которого держала на руках. Животное мурлыкало, согревая ее грудь. Кот выглядел особенно довольным оттого, что прикрывает стратегические места.
Ты только посмотри на эту красоту, приятель. 
– Тупой кот, – пробормотал он. – Он не мой, я его только подкармливаю, честно. Так что ты говорила про пену для ванн?
– Пузырьки попадают в разные места. Они могут вызвать инфекцию мочевого пузыря.
– Правда? Боже. – Джонатан наполовину отодвинул пластиковую занавеску душа, отбрасывающую на ванну голубоватую тень. – К вашим услугам, мадам. Я удалюсь в оранжерею и попрошу Дживса принести вам поднос с чашкой горячего чая.
Она учтиво кивнула, все еще держа кота у груди. Как и ранее, это была притворная скромность, и Джонатан находил ее чрезвычайно эротичной.
Он оставил дверь наполовину открытой. Если ей что-нибудь понадобится…
Ее стоны, которые послышались, когда она опустилась в ванну, не были похожи на стоны удовольствия. Он представил, как вода обмывает ее синяки, царапины, а может, и что похуже. Словно боль от прижигания раны. Тихие протесты и визги, эхом отражающиеся от беспорядочной кафельной плитки на стенах, наконец сменились протяжным ммм.
После теплой ванной гостиная казалась намного холоднее. Джонатан обрадовался свечению нагревательного элемента плитки и бодрящему запаху кофе. Среди кухонной утвари Баш спрятал маленькие бутылочки с ликером «Калуа» и «Бейлисом». Казалось, Баш всегда находился в режиме гостеприимного хозяина. В его шкафчиках можно было найти вещи, к которым он сам никогда бы не притронулся. Джонатан помнил, что раньше у него были даже сигареты для гостей, пока Баш не понял, как быстро они портятся. Теперь в его доме не курили. Джонатан считал везением, если не забывал купить кофе, пока его запасы не кончатся. Аманда поняла, что бесполезно просить Джонатана покупать продукты. Холодильник под его управлением пустел, пока там не оставался только лимон и несколько заплесневелых баночек с непонятным содержимым, больше похожим на образцы вирусных культур.
Сегодня у него был подарок от Баша, который можно добавить в кофе и впечатлить гостью. Он даже нашел две ложки
– Как там дела? – Он обвил пальцами торец двери. Лишь эта его часть осмелилась войти в ванную.
Она издала низкий протяжный звук, который сообщил о том, что она нескоро вернется в мир холодного воздуха и снега…
– Джонатан? Можешь принести кофе сюда? Тебя же зовут Джонатан, не Джон, верно? Я очень хочу кофе, но остаться в ванной – тоже.
– Какой ты пьешь кофе?
– Эм… Без разницы. Со сливками и сахаром. По одной ложке.
Его кружка с динозавром все еще была в офисе «Рапид О’Графикс». Для Ямайки он выбрал кружку, позаимствованную у Баша: с половиной диска Луны, покрытой кратерами, и справочной информацией о небесном теле, написанной белым шрифтом на сером фарфоре. Себе оставил пластмассовую термокружку, которую нашел в одной из коробок. Ей в кофе добавил щедрую порцию «Бейлиса» и надеялся, что она не расстроится из-за треснувшей ручки. И не подумает, что он скупердяй.
Он постучался. «Обслуживание номеров. Задвиньте занавеску».
Ее голос донесся из-за полуприкрытой двери:
– Хватит, Джонатан. Просто зайди сюда и поговори со мной.
Пара не было. Зеркало над раковиной запотело, на плитке собрался конденсат. Окно вентиляционной шахты было похоже на грязную школьную доску. Кот спокойно лизал пол там, где раньше была коричневая жижа. Боже, неужели все это произошло за одну ночь? Утром ему пришлось терпеть Камелу в офисе Капры. Он боролся с собой, чтобы не реагировать на ее самодовольство и не порвать тонкую нить, которая связывала его с квартирой Баша – своим оплотом на чуждой земле чикагских пригородов. Затем последовал отвратительно острый итальянский ужин в компании Баша и его возлюбленной, который был поглощен в натянутом молчании, пока Камела ликовала от победы. Потом он несколько раз съездил туда-обратно на пикапе Баша, чтобы перевезти коробки. Три поездки – но вещей на три кузова у него не было. Он понимал, что слишком растянул переезд. Но чем еще заняться вечером? Баш и Камела будут ссориться из-за этого до ночи.
Все произошло до того, как его выбрал черный кот. До того, как его ванна была измазана слизью. До рейда полиции, до этого безумия, до мертвого ребенка. До того, как он познакомился с Крузом. До Ямайки.
Баш будет в шоке.
Она погрузилась в воду по верхнюю губу. Только соски торчали над поверхностью. Она словно заряжала батарейки с закрытыми глазами. Ее тело, оберегаемое голубой водой, было открыто для внимательного взгляда Джонатана. Кофейный оттенок кожи, не испорченный следами от купальника, казался неестественным среди суровой зимы. Она стерла тени и подводку с век, и они оказались одного цвета с пальцами ее ног. Джонатан предположил, что она пользуется солярием. Темный равнобедренный треугольник посреди моря кожи приковал его внимание. Затем против воли он заметил следы синяков на голенях, отметки на предплечьях – там, где кто-то ее хватал, сильно и жестоко; багровые отпечатки на спокойных выпуклостях грудей, оставленные Крузом или, что гораздо ужаснее, кем-то еще. Джонатан как следует рассмотрел подъем, контур и идеальный ореол окружности, которую он мог бы очертить большим и указательным пальцем. В центре, словно кончики большого пальца, возвышались соски. Горячая вода придала коже розоватый оттенок, а ее глаза под тяжелыми веками казались одурманенными как у кота, когда она держала его на руках.
Ямайка протянула мокрую руку и взяла кружку с кофе. Джонатан наблюдал, как вода стекает по предплечью, словно это был фокус, который он никак не мог разгадать.
– Боже, как хорошо. Это всё. После такой ночи. – Она бы рассмеялась, но у нее не было сил, поэтому печально фыркнула. – Я несу какую-то чушь. Ничего. Не обращай внимания. Это все чудесно. – Она поднялась, чтобы сделать глоток. Джонатан смотрел на рябь на воде. Ее глаза расширились, совсем чуть-чуть. – О, о! Это просто идеально. Тебя можно нанять? Какой у тебя тариф? А спинку можешь потереть?
– Твое здоровье. – Он сделал глоток из своей кружки и почувствовал, как в его груди растекается крепость кофе, словно раскрывается бутон тепла. До сих пор мужественно не произнес ни одного «эм…». Он похвалил себя за сдержанное поведение в присутствии обнаженной женщины. И он не думал об Аманде целых несколько минут.
– Расскажи, что произошло после того, как уехали полицейские машины?
Она вскинула брови:
– Мне нужно научиться следить за языком в присутствии этих засранцев. С ними шутки плохи. Надо им подыгрывать. Они издеваются над любым человеком, который не является представителем консервативного среднего класса и не относится к ним со страхом или уважением. Хотят проверить, насколько он враждебен к представителям власти. Я сейчас цитирую парня по имени Док Стенли. Существует целая психология, как вести себя в подобных ситуациях. Стенли написал руководство, правила поведения при взаимодействии с представителями власти. Самое главное – чтобы тебя не избили, не арестовали с применением силы или не застрелили. Я сейчас здесь, и это значит, что у меня более-менее получилось. Просто я не слежу за тем, что говорю, когда злюсь. Потом у меня неприятности. Всегда. – Она взяла дымящуюся кружку в другую руку. Водная рябь размыла контуры ее тела.
Джонатан отвел взгляд. Пока она говорила, его мозг пытался нажать на кнопку удержания вызова. Ему приходилось напоминать себе, что вежливость требует поддакивать и кивать, когда слушаешь других. Тогда она поймет, что он не только смотрит, но и внимательно слушает. Он надеялся, что кофе с алкоголем поможет прояснить голову и сгладит последствия недосыпа. Казалось, глаза полны песка. Они болели, словно кто-то светил прожектором прямо в лицо. Только не спи , приказал он себе. Внимательно слушай, что она говорит. 
– А соблюдение законности, как в полицейских сериалах? – спросил он. – Правило Миранды , уведомление о правах и все такое?
Ее глаза встретились с его ошеломленным взглядом. Она поставила кружку на бортик ванны, прислонив ее к стене.
– Мне жаль сообщать тебе об этом, но Могучая Мышь – лишь персонаж мультфильма. Супермен – это актер. Зубной Феи не существует. Деньги под подушку тебе клали родители. – Она взяла в руки кусок мыла и начала взбивать пену.
– А полицейские в сериалах следуют законным процедурам, которые, по мнению настоящих копов, ошибочны, – сказал он, парафразируя Марка Твена.
– Кроме того, я общалась со Сталлисом раньше. Настоящая свинья. И дело не только в том, что он полицейский. Он извращенец. Нравится, когда ему дрочишь и одновременно отсасываешь у другого копа. Он арестовывает шлюх, чтобы держать их за уши и кончать им на лицо. Ему нравится размазывать сперму по их лицу, а затем заставлять ее слизывать. Прости, если тебе противно это слышать.
– Ничего. – Он допил оставшийся кофе, который почти остыл.
– Когда-нибудь я расскажу тебе страшную правдивую историю про Сталлиса и девушку по имени Оральная Энджи. – Пена дрейфовала на поверхности воды. – Ты, кажется, сказал, у тебя есть мочалка? Я ее не видела.
Он порылся в коробках и достал мочалку. Кот снова куда-то исчез.
– И, кстати, ответ на твой вопрос – да.
– Какой вопрос? – Она со всплеском села в ванне.
– Могу ли я потереть спинку.
– Боже, я надеялась, что ты это скажешь. – Она потянулась вперед, слегка раздвинув ноги. Колени не нарушили поверхность воды. Она была очень гибкой. – Видишь, тут как раз подвернулась подходящая спина. Тебе же надо практиковаться.
– Не-а, у меня черный пояс по трению спинок. Скажи это быстро три раза. – Он протянул руку, чтобы взять мыло. Она пила, он тер ей спину.
Джонатан подумал о своем недавнем прошлом и неожиданно испытал чувство всепрощения. Кто он такой, чтобы осуждать Ямайку? Все делают то, что необходимо для выживания. Это избитое выражение. После того, как решил проблему, можно начать жить, а не выживать.
Он пообещал ей одолжить пикап Баша и забрать Круза из кутузки, хотя не был уверен, что это получится.
– Солнце еще не взошло? – Она смотрела на тьму за окном вентиляционной шахты. Потом откинулась назад, опершись на его руку с мочалкой.
Наступило утро субботы. Необязательно работать в этот день, решил он.
– Уже светло, но идет дождь. Окна замерзли. На улице будет кошмар. – Снежный наст покроется толстой ледяной коркой. Передвигаться пешком или на машине в таких условиях – все равно что балансировать сидя на стуле, одна ножка которого стоит на глыбе льда. Так природа ответила на самонадеянную уверенность Джонатана, что погода не может стать еще хуже.
Она снова взглянула на него своими янтарно-зелеными глазами.
– Не против, если я какое-то время побуду здесь? Мне придется вернуться у Баухаусу, но это потом. Он не захочет общаться из-за моей недавней встречи с копами. У тебя же есть раскладушка. Верно?
Его сердце вновь бешено забилось.
– Эм… раскладушка, – вырвалось само собой. – Да. Баш, мой друг, снабдил меня простынями, одеялами и прочим. Еще у меня есть хороший спальный мешок, теплее стеганого одеяла. Ты будешь спать на раскладушке, а я – в спальном мешке, и…
– Думаю, мы вдвоем поместимся на раскладушке, Джонатан. – Ямайка закрыла глаза и улыбнулась шутке, понятной только ей. Она видела замешательство, которое отразилось на его лице – смятение, противоречивые сигналы, необузданные гормоны, бешеный адреналин. – Хватит уже быть галантным, лучше окажи услугу. Этой ночью я приняла кучу кокаина и буду спать мертвецким сном. Но я не хочу лежать в одиночестве. Нужен кто-то, кто будет меня обнимать, пока я дрыхну. Если тебе требуется более сложное объяснение, прости, его у меня нет.
Джонатан сглотнул и сказал хриплым голосом:
– Конечно.
– Чудесно. Теперь вали отсюда. Не хочу, чтобы ты видел красные следы, которые эта ванна оставила на моей заднице.
Он с облегчением рассмеялся и протянул ей чистое полотенце.
– Винтажное, украденное Башем из «Холидей Инн». Исключительно для гостей.
– Спасибо. Я польщена. У тебя найдется футболка или что-нибудь в этом роде?
– Сомневаюсь, – бойко ответил Джонатан.
Пришло время испытать в деле электронагреватель, который он одолжил у Баша. Планы Ямайки вздремнуть пробудили в нем дикую усталость. Ноги и плечи налились свинцом, будто протестуя против сегодняшней переработки. Слишком много дел.
Кто-то должен передать ему наличные. Может, сейчас они договариваются о залоге для Баша. Все было бы гораздо волнительнее, если бы он хоть немного поспал.
Джонатан посмотрел вниз и увидел кота, который ждал его в конце вереницы маленьких темных и влажных следов кошачьих лап.
Ни за что не угадаешь, что я только что нашел. 
Он с жадностью слизывал капельки крови со своих усов. Похоже, ему нравился ее вкус.

Пятнадцать

Утро.
Как часто бывает с пригородами, даже при свете дня Оквуд выглядит жутковато. Джонатан думает, что все дело в зиме, к суровости которой никак не может привыкнуть. Но, чтобы сделать место таким неприветливым, нужно нечто большее, чем просто снег и холод. Он не может себе представить, что летом здесь теплее.
Здешние улицы выглядят пустынными, словно коридоры старинной усадьбы, покрытые паутиной и сухой пылью. Днем бледный город сопротивляется редким лучам солнца. Ночью при химическом свете уличных фонарей, придающих тихим заснеженным улицам стерильность анатомического театра, начинается контрастная игра света и тени. И все вокруг кажется не пейзажем, а натюрмортом. Мертвой природой. Немногочисленные пешеходы или автолюбители, осмелившиеся появиться на пустынных улицах, кажутся чужаками, пункт назначения которых лежит далеко за пределами Оквуда. Эти воображаемые границы не пропускают реальный мир. Местные жители спят глубоким вампирским сном, завернутые в кокон апатии и отгороженные друг от друга кобальтовым свечением включенных телевизоров.
В истинных чикагских районах даже не спят.
Фасады домов вдоль улиц Кентмор и Гаррисон не выражают абсолютно ничего, словно лицо умственно отсталого человека. Нарядная готическая архитектура больше напоминает резной могильный камень. Их архитекторы были когда-то живы и полны энергии… но те времена давно прошли. Каждый год в течение трех месяцев эти дома укутаны коматозным саваном. Брусчатка, асфальт и поребрики, скрытые под полутораметровым слоем снега, словно артефакты погибших цивилизаций, дожидаются, когда их найдут археологи. Прохожие, идущие мимо Джонатана, кажутся затравленными, но еще свободными. Не мертвыми, но жестоко покалеченными. Они реагируют на приближение другой живой души не со страхом, а с удивлением. Сразу после того, как прошел мимо, ты перестаешь существовать, пресекая таким образом кровавые фантазии, рисующие сцены нападения, членовредительства, изнасилования или убийства ножом в спину. Ужас большого города, превращенный в сладкую и липкую густоту пригородного меда.
Сознание Джонатана сообщает ему, что это место не для тех, кому интересно жить. Здесь можно существовать, как существуют люди в арктических льдах, но не стоит ждать другой награды, кроме выживания. Этот район напоминает древний форт, лежащий в руинах и населенный кочевниками. Когда-то жизнь в этих краях имела смысл. Сейчас же осталось лишь проживание. Равнодушные покупатели снуют туда-сюда в супермаркетах с сумками в руках. Снег на автомате сметается с подъездных дорожек и тротуаров. В кофейне, где Джонатан из удобства принимает пищу в одиночестве, местные вечно недовольны и враждебны. Никого ничего не волнует. Каждый седьмой день они ходят в церковь по своему выбору с одним и тем же зомбиподобным выражением лица, вернее, его отсутствием. Для них это стало атавизмом – все помнят, что это надо делать, но не понимают зачем.
Когда наконец становится светло, дневной свет придает голым деревьям потусторонний вид. Их скелеты тянутся ветвями в небо, которое не в состоянии предложить фотосинтез. Те листья, которые сохранились, потеряли оттенки осени, стали абсолютно черными и мертвыми. Стальное небо, замерзшая грязь и черные листья в очередной раз напоминают Джонатану об озере Ашеров.
Не только небо, но и дождь, который с него льется, серого цвета – с оттенком грязной слоновой кости. Жирные ледяные капли шлепают сквозь клубящуюся дымку. Холод пробирает до мышечной ткани. Джонатан больше его не чувствует, и дождь не падает на Аманду, которая смотрит сверху вниз. Он лежит в гробу, который слишком мал для него. Ее глаза блестят. Они говорят, что она не против, если он останется в горизонтальном положении. Она выбирает лучшие ирисы из букетов, а дождевая вода быстро наполняет гроб. Мокрый шелк просто отвратителен. Аманда, улыбаясь, оставляет цветы себе и продолжает безразлично смотреть, как ледяная вода покрывает Джонатана с головой. Его глаза открыты.
Никто не чувствует себя в Оквуде на месте. Но большинство остаются. Джонатан здесь лишний, и Баш, и Круз, и Ямайка.
Джонатан хотел бы кого-нибудь спасти.

* * *

Он проснулся. Лежал в кровати, прислонившись к спине Ямайки. На нем все еще были брюки и носки.
Он обнимал ее левой рукой. Она прижала ее к себе. Его кисть покоилась прямо под ее подбородком. Когда он попытался вынуть руку, она во сне сжала ее крепче. Не уходи. Он чувствовал ее дыхание. Внутри спального мешка ее чистая кожа источала дразнящий аромат, который заставлял закрыть глаза, вернуться в страну грез и остаться в ней навсегда.
Но тогда пришлось бы закостенеть в са́мом сердце Оквуда, а Джонатан скорее бы умер, чем пошел на это. Разбудивший его звук напоминал биение сердца.
Бум-ча-бум-ча-ча . Он сравнил его с ритмом собственной крови, бегущей по венам. Фоновый ритм его сердечной мышцы. Бум-бум-бум-ча-ча. Бум-бум-ча-ча-ча. 
Сперва размер был четыре четверти. Затем стал больше похож на бит в рэпе. Казалось, он вибрировал в его направлении от наружных стен здания и шел издалека, заглушаемый белым шумом других квартир. Возможно, шел через перекрытия и кирпичную кладку комнат в западной части здания, наподобие пещерной акустики. А может, и с других этажей.
Твердый и мягкий. Потом твердый/мягкий-мягкий. Потом твердый-твердый-твердый/мягкий/твердый-твердый/мягкий. И так по кругу. Каждый раз одна и та же последовательность.
Его мозг хотел понять, что это такое, и забыть об этом. Насколько он знал, здание Кенилворт Армс разделено приблизительно на сорок квартир. Новые стены не толще картона. Временные жильцы и позднее время являлись переменными в уравнении, результатом которого стал ритм бум-ча  – от твердого к мягкому. Кто-то в здании, несмотря на поздний час, включил музыку. Или стучал по трубам. В таком месте всегда кто-то не спал – смотрел, слушал или дрался. Если бы Джонатан хотел выбрать время для отдыха, то ему лучше бы привыкнуть к вечному танцевальному миксу: у-у-у-у-у-у бум-ча-ча . Этот звук не был похож на шквал сальсы вперемешку с тяжелой музыкой, который он слышал здесь ранее. Отличался он и от звука шагов жильцов, снующих туда-сюда по узким пожарным лестницам в ритмичном марше американской жизни за чертой бедности. И уж точно не звук машин на улице. Любой звук заглушал этот ритм, но он постоянно присутствовал. Словно грунтовка, похороненная под двадцатью с лишним слоями типовой краски, которую Фергус щедро размазывал по каждой стене и двери.
Одинокая машина проехала по Гаррисон-стрит, приминая снег. Джонатан перестал слышать таинственный звук – сердцебиение здания.
Бум-ча. 
Он вспомнил, как, выходя из ванной, увидел кота. С его морды капала свежая кровь.
Ямайка могла выйти в любую секунду. Требовалось действовать быстро. Он схватил кота.
Эй! Погоди минутку… 
Действовать быстро. Он убедился, что кот не поранился. Ему не больно. Значит, кровь принадлежит кому-то другому. Крысе или другому мелкому грызуну, которых кошки любят помучить, прежде чем убить.
– Ах ты, маленький засранец. – Приятная ночная интерлюдия Джонатана была под угрозой срыва по вине врожденного садизма существа низшего порядка. «Чудесно. Только не смей мяукать, – подумал он. – Если замяукаешь, я прищемлю твою голову дверью.
Тёрк-тёрк.
Хочешь? 
– Ты меня не одурачишь, маленький паразит.
Тёрк-тёрк.
Он испачкал кровью рубашку Джонатана.
Я лублууу тебя, накорми меня. Ну же. 
Он пинком выгнал кота за дверь и вздохнул. Тот разгладил шерстку и начал тереться об обшарпанную стену общего коридора.
Джонатан поспешил снять рубашку и оторвал пуговицу. Чудесно .
Ямайка выйдет, увидит, что я раздеваюсь, и поймет меня совершенно неправильно. Жизнь может быть настоящим ситкомом.
Она вышла из ванной с тюрбаном на голове и закутанная в полотенца. Ее голые плечи, стройные ноги и сильная шея излучали тепло. Конечно, она сразу спросила, где кот. Джонатан сделал вид, что ищет футболку, и она пошутила, что он может дать ей рубашку со своего плеча.
Он неубедительно объяснил, что кот захотел выйти погулять. Не знал, вдруг он чей-то. Джонатан был уверен, что в любую секунду наткнется на выпотрошенный труп посреди комнаты. И Ямайка захочет уйти.
К счастью, трупика нигде не было. Джонатан успокоился. Они заснули на удивление быстро.
Ямайка вздохнула и придвинулась ближе, прижимаясь задницей к его животу. Она тянулась к его теплу, как растение тянется к свету. Ему с трудом удавалось оставаться в сознании. Он почувствовал, что ширинка джинсов еле сдерживает героическую эрекцию. Пришлось встать, чтобы отлить.
Ванная комната стала холодной и влажной, и он почувствовал, как двигается воздух, когда дергал за цепочку выключателя над раковиной.
Душевая занавеска слабо покачивалась. Не от дуновения ветра, а скорее от чьего-то дыхания. Он отодвинул ее в сторону и обнаружил, что картон слегка отстает от рамы. Верхний край был согнут, словно кто-то ударил его снаружи. Он в недоумении размышлял над этим. Глаза болели от света лампочки – слишком рано для этого дерьма. Он потянулся и надавил на картон. Тот сопротивлялся. Он надавил сильнее и плотно прижал его к раме – безрезультатно. С остывшего пола собрал остатки коричневой грязи, которую пытался слизать кот. Она высохла, стала вязкой и напомнила желчную рвоту или горячий костный мозг или любую другую мерзость.
Он помыл руки. С трудом оттер липкую грязь. После того как в сливном отверстии забулькала вода, ему показалось, что он снова услышал сердцебиение здания. Бум-ча-ча . Потом кто-то слил воду в туалете наверху, и призрачный звук опять прекратился.
Прохладный воздух пах сероводородом. Он осторожно согнул картон и надавил. Тот плотно вошел в оконную раму.
Джонатан решил заехать в «Рапид О’Графикс», когда закончит дела в полицейском участке. У Капры было все, что угодно. А он хотел одолжить один из больших шестивольтовых фонарей, которые лежали на полке в гараже. Вентиляционная шахта воняла, словно какое-то чешуйчатое создание было наполовину съедено, а потом брошено догнивать в смеси ледяных нечистот и утонувшей фауны. Может, ему удастся найти физическое подтверждение своей теории и подать жалобу управляющему. Пока он был доволен тем, что провисший потолок не прорвался и не залил его жидким дерьмом.
Завтра, напомнил он себе. Завтра уже наступило.
На улице было светло. По-прежнему шел снег с дождем. Над сугробами завивался пар. Густой туман поднимался клубами, словно пудра. Паровой воздухонагреватель в квартире 207 трудился на полную, но из него выходила лишь тонкая струйка теплого воздуха. Хвала богам за электронагреватель Баша!
Завтра надо попросить у него пикап еще раз. Вернее, сегодня.
Джонатан открыл кран в раковине, подождал, пока вода нагреется, и сполоснул лицо, вымыл глазную слизь из уголков глаз. Полная ванна таинственной диареи, потом – копы, потом вернулся кот, весь в крови. Пропал ребенок, произошла облава. И он стоит тут, проспав всего сорок пять минут. А менее чем в пяти метрах от него спит шлюха, на одолженной раскладушке и одолженных простынях, впитавшая в себя целую банку спермы других мужчин за одну ночь. Он попытался представить себе лицо Аманды, которое возвышалось над его отражением в зеркале и говорило…
Только посмотри на себя. Наконец чего-то добился. Начал обустраивать свою жизнь. Только посмотри на себя. Малыш, ты настолько в дерьме, что даже не знаешь, что ты в дерьме. 
– Пошла к черту, – сказал он зеркалу. Его края были покрыты пятнами в тех местах, где серебряный слой намок, а затем покрылся плесенью и отвалился, словно толстые шрамы на роговице.
– Боже, ты совсем замерз, – сказала Ямайка, когда он вернулся в постель. Она прижалась к нему, взяла его руку и прислонила окоченевшие пальцы к своей груди, рядом с сердцем. Он почувствовал ее ритм, сначала бешеный, затем расслабленный – когда она снова уснула. Чувствовал ее сердцебиение и не слышал другого. Представил себе, что он снова с Амандой, она ласково касается его и волшебным образом все вернулось на круги своя. Он лгал себе и вскоре погрузился в глубокий сон.

* * *

За Круза надо было расписаться.
Пусть обстоятельства и занятные, но Джонатан нервничал, а поддержать его было некому. Ямайка не хотела еще раз переступать порог оквудского полицейского участка, Джонатан же осознал, что не был в подобных местах. Он даже ни разу не звонил в полицию, а теперь посетит ее ярко освещенное логово. Все его общение с копами сводилось к двум (он их подсчитал) штрафам за превышение скорости. И к сериалам. Большинство сведений оказались ошибочными.
Блузка Ямайки была несвежей, поэтому Джонатан одолжил ей футболку с надписью «Overkill»  и шарф, чтобы она надела их под пальто. Она объяснила, куда ехать, и они направились в центр города по шоссе Эйзенхауэра. Ему приказали объехать квартал, после чего Ямайка вошла в здание из коричневого камня, на углу улиц Ван Бюрен и Уэллс. Десять минут спустя она вышла с залогом для Круза в сумке.
Возле ярко освещенного оквудского полицейского участка находилась большая парковка. Парковочные места и дорожки очищены от снега. Тротуары щедро посыпаны солью и химикатами, словно пармезаном. Гранулы хрустели под ногами.
Джонатан обратил внимание на тяжелые стеклянные двери, камеры слежения и информационные стенды. Флаеры чествовали офицеров, а также сообщали о специально организованных публичных мероприятиях. Скамейки в комнате ожидания были неудобные. В углу стояла крутящаяся стойка с буклетами. СКАЖИ НЕТ НАРКОТИКАМ. ДЕСЯТЬ СПОСОБОВ ПРЕДОТВРАТИТЬ КРАЖУ СО ВЗЛОМОМ. ИЗНАСИЛОВАНИЕ – ВСЕГО ЛИШЬ СЛОВО, НЕ МОЛЧИ. В центре помещения стоял полукруглый стол, похожий на тронный помост марсианского монарха. Его столешница была покрыта пластиком тошнотворного оранжевого цвета, как прилавок в Макдональдсе. Внутри – всевозможные странные полицейские кнопки, телефоны и консоли. За столом находилось окно размером 2,5 на 1,5 метра. Болезненный оттенок вставленного в него стекла выдавал одностороннее зеркало. В отражении Джонатан видел себя, стоящего у стола и не понимающего, что делать.
Он огляделся. Ни души, не считая его самого и телефонов-автоматов. Джонатан не сомневался, что в помещении есть скрытый переключатель, который заковывает людей в наручники.
Прозвучал гудок, и большая дверь за помостом открылась. Напротив, в кирпичной стене, была точно такая же дверь. Обе с алюминиевыми ручками, напомнившими Джонатану двери аудиторий в колледже. На уровне глаз в двери были вмонтированы окошки из ударопрочного стекла, усиленного металлической сеткой.
– Вы что-то хотели? – спросил офицер в форме, сантиметров на семнадцать ниже Джонатана. У него была лысина, уравновешенная длинными усами, закрученными кверху. Вокруг карих, как у лабрадора, глаз виднелись красные круги. И эти глаза говорили, что их обладатель – не сторонник пустой болтовни. Фамилия на бейдже – МЭЛЛОРИ. Но Джонатан прочитал ее слишком поздно и нарек полицейского копом-собакой.
Джонатану казалось, что его передатчики посылают мысли с задержкой. Вояджер вызывает Джонатана. Он сознательно удалил команду «эм» из своего речевого центра.
– Я пришел за Крузом, – вылетело у него изо рта. – Его вчера арестовали.
– Обвинение?
«Я не захватил с собой уголовный кодекс , – он пожал плечами, – не входит в мои обязанности». 
Коп-собака тоже пожал плечами, затем порылся в картотеке, с подчеркнутым равнодушием, одновременно слизывая с резцов остатки еды. Потом повернулся к стопке желтых папок на столе. Пальцы, жирные от сандвичей, оставляли отпечатки на страницах. На большинстве документов Джонатан заметил такие же отпечатки.
– А, наркотики в Кенилворт Армс, – сказал коп, одним предложением проведя суд, признав подсудимого виновным и вынеся приговор. Его глаза, как у служебной собаки, в свете открывшейся информации посмотрели на Джонатана иначе. Он прочитал в них подозрение и антипатию. И чуть не обернулся – вдруг в помещение вошел какой-то преступник, и предвзятый взгляд полицейского направлен на него, а не на Джонатана.
– Понятия не имею, мужик. Я просто пришел внести за него залог. – Внутри он поморщился. Видимо, для этого служителя закона слово «мужик» – наркоманский сленг.
Коп-собака обвел взглядом помещение.
– Без поручителя? Без судьи?
– Эм… нет. – Джонатан облизал губы.
Коп осмотрелся еще раз и грустно покачал головой.
– Надеюсь, ты прихватил свинью-копилку, потому что залог за Круза обойдется тебе в пару штук.
Джонатан был к этому готов. Во внутреннем кармане его парки лежало три тысячи долларов. Он изобразил удивление. Ямайка проинструктировала его, как себя вести.
– Точная сумма?
– Кокаин стоит две штуки за унцию. Думаю, твои… дружки не обеднеют. Две пятьсот.
Джонатан почувствовал, как невидимая сеть сжимает его гортань. Ямайка предупреждала, что лучше не попадаться на удочку и не реагировать на издевки. Будь вежливым и нейтральным. Не оскорбляй в ответ и молчи, когда не спрашивают. «Если после общения с полицией ты останешься на свободе, это и будет победа», – сказала она, опять цитируя Дока Стенли.
– Простите, офицер, но сутки почти прошли. Думаю, Крузу уже предъявили обвинения, и мне хотелось бы внести за него залог.
Казалось, слова Джонатана прищемили хвост копу-собаке. Он кивнул, расписался в бланке и снял трубку, перестав обращать внимание на Джонатана.
Дверь за его спиной открылась, и в помещение ввалился сержант Барнетт, коп-робот. Он взглянул на Джонатана с нескрываемым презрением.
– О боже, – устало произнес он. – Видишь, Маллори, я же говорил, что этот кусок говна – дружок дилера и шлюхи. Господи Иисусе, мать его за ногу.
Видимо, он не заметил, что коп-собака не присутствовал при задержании в Кенилворт Армс. Или ему было плевать. Или все копы Оквуда обменивались информацией посредством телепатии. У копов своя логика.
Но стенаниями этот парень не ограничился. Он был опытным копом.
– Окажи мне услугу, приятель. – Он приподнял крышку стола и протиснулся через образовавшийся проход, позвякивая медалями. – Не мог бы ты облокотиться на стойку и расставить ноги. Пора тебя пощупать.
Коп-собака вскинул брови. Он не одобрял действий начальства. Джонатан открыл рот.
– Вы думаете, я такой тупой и пришел в участок с наркотой? – Он усвоил урок. Жаль, Ямайка его не слышит.
Коп-робот фыркнул и ногой раздвинул ноги Джонатана еще шире. Обыск был тщательным, профессиональным и унизительным.
Джонатану пришлось прождать еще сорок пять минут. Настенные часы в комнате ожидания выглядели точно так же, как часы в школе. Секундная стрелка двигалась медленнее наверх, с 6 до 12, и быстрее вниз, с 12 до 6. Круза выпустили до суда, который состоится через месяц после дня ареста. Он вышел из второй двери.
Круз выглядел так, словно по нему проехался бульдозер. С трудом прошел через дверь. В одной руке держал запечатанный пластиковый пакет с вещами, и не сразу узнал Джонатана.
– Привет, сосед, – сказал Джонатан. Ему было не по себе.
Круз кивнул, превозмогая боль. Вокруг его распухшего глаза образовался синяк цвета черного титана. Губы надулись. Он работал ртом, как слабоумный старик, жующий пресную еду. Джонатан понял, что он инстинктивно проверяет языком, на месте ли все зубы. Он ступал осторожно, словно его что-то сдерживало. Согнутая левая рука была прижата к животу и словно висела на воображаемой повязке.
– Спасибо, – прозвучало как шпашибо, – за то, что приехал.
– Похоже, я опоздал. Тебе помочь?
– Нет. Просто забери меня отсюда. – Он искал глазами дверь с надписью «ВЫХОД». Свобода была так близко.
Они шли к двери на улицу. Джонатан перешел на шепот.
– Я на пикапе. Со мной Ямайка. Баухаус дал деньги на залог, она их получила. – Хорошо, подумал он: услуга оказана, унижение получено, сон потерян. Теперь пора перейти к самому важному: – Слушай, Круз. Надо обсудить кое-что…
Круз фыркнул, очень осторожно, и улыбнулся, насколько позволяло его избитое лицо. Улыбка больше походила на гримасу покойника.
– Вы трахались?
– Нет. Дело не в этом.
Круз остановил его, махнув рукой с пакетом.
– Давай… Погоди немного. Поехали отсюда. – Джонатан услышал отшуда .
У выхода часов не было. Хорошего дня. 
Джонатан оставил Ямайке ключи от «тойоты», чтобы она могла слушать радио и не замерзла. Она же не захочет угнать пикап Баша… надеялся он. Когда Джонатан и Круз наконец вышли из участка, их ждала прогретая машина. Увидев Круза, Ямайка охнула.
– У меня в сумочке есть аспирин, – сказала она. Это все, что требовалось Крузу. Он проглотил две таблетки и запил их мятным ополаскивателем для полости рта.
– Сначала едем к Баухаусу.
Джонатан почувствовал легкий укол обиды из-за того, что его не поблагодарили. А теперь ему придется исполнять роль шофера. Но ныть из-за неоцененного проявления доброты к ближнему было бы нелогично и малодушно. В его жизни этого и так хватало. Кроме того, было неожиданно интересно послушать, что происходило в квартире 307. Словно сериал включил.
Ямайка села верхом на выступ коробки передач. Рычаг между ее длинных ног. Ну, конечно. Каждый раз, переключая скорость, Джонатан касался ее коленки. Это рассеяло его минутную досаду. Круз пострадал больше всех этой ночью. Расслабься и следи за дорогой.
– Ты по-прежнему думаешь, что Баухаус срежиссировал это шоу?
Круз покачал головой:
– Они приехали из-за пропавшего малыша – не из-за нас.
В то время как Круз и Ямайка кувыркались, а Джонатан забирал у Баша остаток своих вещей, в Кенилворт Армс приехали и уехали несколько полицейских фотографов, два детектива и сонный представитель офиса коронера округа Кук. Поздний час спровоцировал сержанта Барнетта перевернуть Кенилворт Армс вверх дном – кто знает, что можно найти в этом клоповнике.
– Если это не дело рук… Баухауса… – Кровь проступила на зубах Круза. Он говорил осторожно, чтобы не вызвать боль. Чертов громила вышиб ему мозги. Круз все еще видел запачканный спермой пол, который быстро приближался. Это вновь напомнило ему о падении Чикиты. – Если… Не говори ему про наркоту. Ни слова.
– Я не понимаю. – Джонатан всегда честно признавался, если ему что-то было непонятно. На Лейк-стрит он притормозил на красный. Машину слегка занесло, и он снова коснулся ноги Ямайки.
Боже всемогущий. 
– Крузу пришлось сбросить два кирпича, которыми его снабдил Баухаус, – объяснила Ямайка.
– Кирпичи. – Джонатан подумал о настоящих кирпичах. Как те, из которых построен Кенилворт Армс. Или дом Баша. Кстати, он оставил Башу копию ключей от квартиры 207, на случай «бытовой ссоры» с Камелой. «Бытовая ссора» на языке полиции означает боксерский поединок сожителей.
– Он положил их в мешок для мусора и выбросил в вентиляционную шахту. Если облава не подстроена Баухаусом, то Круз скажет ему, что смыл всё в унитаз. А мы достанем это дерьмо и продадим. Или попридержим у себя. Там товара на девяносто штук. Баухаус спишет расходы на риски, сопровождающие подобный бизнес.
– Разделим. На три части. – Круз попытался снова улыбнуться и посмотрел на Джонатана. – Выходит по 29–30 штук. На каждого. – Он уже обдумывал, как отправить товар Рози, чтобы он отмыл его за пределами штата.
– Кроме того, Баухаус должен щедро отблагодарить Джонатана за роль троянского коня, – улыбнулась Ямайка.
Круз понятия не имел, что такое троянский конь, но кивнул, насколько позволяла больная шея.
– Эммм… Слушайте, ребята. – Джонатан не сводил глаз с непредсказуемой заснеженной дороги. – Не думаю, что из меня получится хороший наркоторговец. Честно. Если вам без разницы, я просто получу то, что мне причитается, у Баухауса. А вы можете забрать остальное.
– Я попросила Баухауса, чтобы он дал ему тысячу, не меньше, – сказала Ямайка Крузу. – Джонатан классный. Слишком боится копов, но классный. Не дави на него. Он и так оказал тебе услугу.
– Предложение еще на столе. – Рози часто говорил Крузу, как важно демонстрировать свою добрую волю. Это значило оказывать разовые услуги максимальному количеству людей. Концепция не нова для всех, кто смотрел «Крестного отца». Не стоит напрягаться. Пачка купюр обычно творит чудеса.
Она чуть не ткнула его локтем между ребер, но потом поняла, что на теле и так живого места не осталось.
– Не дави на него. Он и так слишком нервный. – Судя по тону, дискомфорт Джонатана казался ей очаровательным.
Круз застонал от боли.
– Кажется, тот мужлан выбил мне плечо. – После Баухауса надо бы съездить к доктору. Он кратко описал драку в обезьяннике. В пересказе она не казалась очень зрелищной. – Мне страшно на себя в зеркало смотреть.
– Да, в ближайшее время вряд ли кто-то захочет сесть тебе на лицо. – Он испепелил ее взглядом. – Шучу, Круз.
Воображение Джонатана представило себе все плюсы, если он согласится взять тридцать тысяч долларов, не облагаемых налогом, наличными. В своих пьянящих мечтах он мог бы купить машину и уехать из этой преисподней, исчезнуть, как Гарри Гудини. Сбежать туда, где его никто не знал… и по новой начать портить себе жизнь. Замарать чистый лист. Или придерживаться сценария, который он выбрал, когда снял трубку телефона-автомата и набрал ВЕЗУНЧИК. Можно стереть с листа все каракули, сделать его снова чистым и написать что-то новое, имеющее смысл. Второй вариант нравился ему больше.
– Поверни здесь налево, до указателя, – сказала Ямайка.
– Хвоста нет? – спросил Круз.
Ямайка посмотрела назад.
– Никого. Возможно, они не знают, что это наш пикап.
Джонатану даже в голову не пришло, что за ними может кто-то следить. А ведь они подозреваемые, или еще хуже.
Мысль о том, что его прозаическая жизнь из убогой мыльной оперы превратилась в гламурный шпионский триллер, приятно взволновала все существо Джонатана. За исключением желудка, который грозил исторгнуть содержимое. Остальные части тела были просто в восторге. Его могли застрелить. Его могли арестовать. Копы или этот громила из камеры Круза могли избить его до полусмерти… а может, и оба варианта. Он мог оказаться на дне озера Мичиган в бетонных мокасинах на ногах. Баш ни за что в это не поверит.
Но ему пришлось заткнуться и повернуть на темную подъездную дорожку к дому Баухауса, что он и сделал не задумываясь.

Шестнадцать

Баухаус был одет словно турецкий паша. Но Джонатану он больше напоминал толстого колдуна, восседающего над ковеном малолетних ведьмочек. Тематическая вечеринка в цирке уродов. Воздух был насыщен густым дымом благовоний с ароматом пачули – запах мигрени.
Джонатан таращился во все глаза: на богатые китайские шторы цвета крови, ослепляющий неоновый свет, зеркальную стену и огромные окна, систему безопасности, спроектированную под кайфом.
Шпионский триллер, без сомнения.
– Что стряслось, молодой рыцарь? – обратился Баухаус к Крузу. – Забыл наше тхэквондо ? Заснул во время урока? Похоже, Кинг-Конг протер тобой свой бонг.
Это вызвало смешки у его паствы. Чари восседала на барном табурете словно тихуанский будда и грела свою задницу у очага. Она была одета в эфемерное ничто, редкие лобковые волосы открыты взору окружающих. На барной столешнице из оникса лежали ложки, коктейльные трубочки и куча наркоты. Не надо быть гением, чтобы понять, что она обдолбана в хлам.
Круз ожидал увидеть Кристал в бессознательном состоянии на полу кухни, но та сидела на диване, поглощая чипсы со вкусом сметаны и лука, и таращилась на большой видеоэкран. Ее рот громко жевал, словно шредер, а глаза не мигали. Она смотрела фильмы из серии «Пятница, 13-е», на быстрой перемотке и жалобно ныла при виде расчлененных похотливых подростков. Круз понял, что она озвучивала происходящее, тоже на быстрой перемотке. И-и-и скри-и-ип а-а-а-а хрясь… 
Крузу пришлось сесть. Комната плыла у него перед глазами.
– Слушай, – сказал он Баухаусу, – я чертовски устал. Мне нужен врач. Я хочу принять ванну и нормально поесть. Мне нужно выпить аспирин, пентазоцин и принять дозу кокаина, чтобы прочистить голову.
– Сперва расскажи мне о вечеринке, на которую нагрянула полиция, – сказал Баухаус. – Можешь привести себя в порядок здесь. – От свечи на барной стойке он прикурил сигарету с кокаиновой пастой в мундштуке из резного черного дерева и затянулся несколько раз. Она воняла плесенью.
– Приехали копы на пяти машинах – ты всучил мне два кирпича. Мне пришлось смыть их в унитаз. До грамма. Даже упаковку.
Баухаус нахмурился. У него был вид человека, который бросил в мусорную корзину скомканный лист бумаги и промазал. Ноль очков.
– Черт. Ничего не осталось?
– Прости. Копы из кожи вон лезут, чтобы связать меня с тобой. Они нашли пейджер.
– А пушку они нашли?
– Она была в квартире, когда меня увели. Я туда еще не возвращался. Приехал прямо сюда. – Круз знал, если сказать, что спрятал пистолет, Баухаус захочет знать, где и почему он не поступил так же с товаром. Пусть лучше думает, что пушку конфисковали и она теперь в личном арсенале копа, которому было лень писать рапорт о незарегистрированном оружии. – Если бы не этот парень, меня бы здесь не было. – Круз указал на Джонатана.
Кристал досмотрела до пятой части. На экране быстро пронеслось предостережение ФБР, смазанное полосами перемотки.
– Это Джонатан, – сказала Ямайка. – Тот, кто звонил. – Баухаус нюхнул и убрал палец от носа. Потом с любопытством посмотрел на Джонатана.
– Мило с твоей стороны.
Джонатан почувствовал, что с него снимают мерки на глаз. Он вспомнил о смущении, которое испытывал в магазинах одежды, когда ему ничего не подходило. Если он пустится в пространные объяснения, почему решил помочь Крузу, в них будет меньше смысла, чем в кровавых приключениях Ясона, и они всем быстро наскучат. Его улыбка осталась без ответа.
Круз откинул голову назад, стараясь держать лицо прямо. Даже встать со стула было трудной задачей.
Джонатану стало интересно, под кайфом ли сейчас Баухаус. Все глаза в комнате, кроме Кристал, устремились на только что вошедшего мальчика. Его Круз видел в свою первую ночь у Баухауса. Тот сполз по винтовой лестнице и сел на нижней ступеньке, обхватив центральную колонну голыми ногами. У него было стройное тело. Задравшийся подол коричневой монашеской туники обнажил по-девичьи округлый зад. Бесцветные, анемичные волосы лежали в направлении наименьшего сопротивления. Под очень тонкой, голубоватой, словно фарфоровой кожей проступали хрупкие голубые вены. Розовые руки и ноги не знали физического труда. Ему нравилось просто сидеть и смотреть в одну, видимую только ему, точку голубыми, как неоновый свет в комнате, глазами со зрачками, как у лемура, пустыми, словно пивная банка на студенческой вечеринке. Джонатан вспомнил, как кот Дымок часто сидел точно так же, уставившись в одну точку, и следил за невидимыми монстрами. Баухаус подошел к мальчику и протянул ему белую таблетку, которую взял с блюда на барной стойке. Когда мальчик ее проглотил, Баухаус погладил его по голове.
– Не обращайте внимания на лорда Альфреда ,– сказал Баухаус. – Сейчас он на своей родной планете.
– На Уране ,– с ухмылкой прошептала Ямайка Джонатану.
– Джонатан, верно? – Кончик мундштука переместился из одного опущенного уголка рта Баухауса в другой. – Не мог бы ты помочь нашему общему другу Крузу доковылять до ванной комнаты, чтобы он привел себя в порядок. Я пришлю ему лекарства и все, что потребуется. Идите в голубую спальню. – Он указал направление: простой жест, полный императорского величия. – О, кстати, Круз, твой приятель Рози хочет побеседовать с тобой. У меня есть его секретный номер. Сделай это сразу после душа. От тебя пахнет, малыш.
– Хватит называть меня малышом.
Джонатан взял на себя роль сиделки. Всяко лучше, чем смотреть в слащавые глаза Баухауса.
– Чувак, мое тело будто мешок со сломанными палками, – сказал Круз. Во всяком случае, он стал лучше артикулировать. – Знаешь, когда сгребаешь опавшие листья, а потом запихиваешь их в мешок для мусора, а ветки и прутья протыкают полиэтилен? Вот сейчас мое тело как тот мешок.
Круз последний раз убирал листья, когда ему было восемь, а Джонатан переехал из дома с лужайкой, когда ему было двенадцать. Пройдя в ванную комнату через по-гедонистически вычурную спальню, Джонатан помог Крузу включить душ. Душевая кабина была размером с его ванную комнату в Кенилворт Армс.
– Береги свою задницу, общаясь с Баухаусом, – предостерег он Джонатана. – Будь осторожен.

* * *

Во время краткого отсутствия Джонатана Ямайка встала в боевую стойку напротив Баухауса.
– Ему можно доверять. Пора с ним расплатиться. Дай ему штуку, минимум. Он сэкономил тебе кучу проблем. – Руки на поясе, ноги слегка расставлены, поза рефери. Баухаус в домашних тапочках был гораздо ниже ее. Его глаза, прозрачно-черного цвета обсидиана, блестели при тусклом освещении опиумного притона. Он внимательно смотрел то на Ямайку, то на Джонатана.
– Конечно, – сказал он. Но это прозвучало неискренне. – Почему бы и нет. Маленькая компенсация для нашего друга Джонатана. Осторожно, девочка. Он может оказаться полезнее тебя. – Он повернулся к Джонатану с деланым добродушием. – Что ж! Детишки, угощайтесь вкусняшками, пока дядюшка Баухаус делает несколько неприятных телефонных звонков. Похоже, ты хорошо поработал, Джонатан. Может, одолжить тебе эту обдолбанную тупую пизду на ночь? Ты знал, что с ней можно делать все, что угодно? Ради денег она будет жрать орешки из твоего дерьма. – Он ядовито улыбнулся.
Слова Баухауса прозвучали словно пощечина и разозлили ее:
– Я бы сказала, иди в пизду, Баухаус… но ты же предпочитаешь совсем другие отверстия. – Она направилась к бару, гордо покачивая бедрами.
Все зарабатывают очки, подумал Джонатан. Наверное, Баухаус злился из-за потери наркотиков и вымещал свою злобу через оскорбления. Ему начало казаться, что за этими словами ничего не стоит.
Теперь он остался с Баухаусом один на один. Казалось, тот его обнюхивает и проверяет лакмусовой бумажкой. Ледяной дождь барабанил в окна высотой во всю стену. Если смотреть через них на Чикаго, то город разлагается до размытых очертаний полотна художника-символиста. Издалека все выглядело чистым и упорядоченным.
Фальшивый добряк вернулся. Баухаус широко развел руками, словно хотел заключить комнату и все, что ему принадлежало, в объятия – купленное и оплаченное, пока смерть или арест не разлучат их.
– Чувствуй себя как дома, Джонатан. Mi casa es su casa, верно? Угощайся всем, что здесь видишь. Наша продажная шлюшка Ямайка говорит, что твое вмешательство уберегло меня от кучи проблем и расходов. За этот жест я тебя отблагодарю, чтобы ты не путал меня с Калигулой. – Он поискал глазами Ямайку. Та сидела у бара, спиной к ним. – Она милашка. Мы всегда так препираемся. Как гадкие кошечки.
Алая вспышка на большом экране. Джейсон снова искромсал совокупляющихся тинейджеров. Кристал пропищала: «И-и-и-и… и-и-и-и»… 
– Чао. – Баухаус вышел в коридор.
Джонатан снова посмотрел в сторону Ямайки. Он чувствовал себя неуютно в окружающих декорациях порнофильма. С тех пор как он переступил порог дома Баухауса, ни одна из его пчелок-трудяжек не произнесла ни слова.
– Привет.
– И тебе. – Ямайка прикончила дорожку и втерла остатки в десны. – Мне нужно выпить.
Джонатан сказал тихо:
– И я бы не отказался. Все это очень странно, правда?
– Ммм, я и не заметила. – Она хмыкнула и стукнула его по руке. – Не обращай внимания на это показушное дерьмо. Баухаус когда-то был толстым ребенком, у которого в школе не было друзей. А теперь власть в его руках. – Она нашла стакан с толстым дном, налила туда «Столичной» и добавила лед, прозрачный, как медицинские линзы.
– Я бы предпочел пиво.
– Позволь мне за тобой поухаживать, – сказала она, указав на табурет. – Не обращай внимания на белый порошок. Садись.
Джонатан не мог понять, на чем зациклена Чари. Время от времени она касалась своей шеи или бедра кончиками пальцев, словно нащупала что-то в темноте и пыталась угадать, что именно.
На барной стойке под одним из медных фонарей он увидел металлическую супницу, с горкой наполненную мукой. Рядом стояла миска для фруктового салата, в которой лежали таблетки.
– Боже, это кокаин? То есть это всё – кокаин?
– У Баухауса самый лучший товар, – сказала Ямайка, не вынимая головы из холодильника. – Как насчет пива «Новый Амстердам»?
– Я еще старый Амстердам не пробовал. Там есть «Тихоня»?
– О, я вижу ты ассимилировался. Да, вот, возьми. – Она открыла морозильник и достала тяжелую кружку, покрытую льдом. Ямайка заметила, что Джонатан переводил взгляд с ее ног на кокаин и назад. – Давай, морячок, нюхни. Кокаин в доме Баухауса точно не разбавлен известью. Хотя его чистота разъедает носовые ходы не хуже. – Она рассмеялась над своей шуткой.
Он обмакнул палец и уставился на прилипший к нему порошок с таким же тупым выражением на лице, как у Чари. Та продолжала пристально глядеть на паутинку из дыма благовоний с ароматом пачули. Ее взгляд был устремлен в никуда. За ней, на барной стойке, стояла бутылка кока-колы. Капельки конденсата покрывали ее нижнюю половину. На горлышке виднелись следы порошка.
– Похоже, наша маленькая потеряшка пыталась растворить кокс в кока-коле, – сказала Ямайка.
– Когда-то в кока-коле был настоящий кокс, правда? – Диалог превращался в сюр.
– Ага. Настоящий кокаин убрали из рецепта в начале двадцатого века. Его заменили кофеином. И когда-то было очень популярно кокаиновое вино. Называлось Vin Mariani. Его пил Томас Эдисон. Его пил Жюль Верн. Даже президент – Грант, Вильсон или Мак-Кинли, кто-то из них. Оно было популярнее кислоты в шестидесятые. – Она налила в кружку «Тихоню», с идеальной шапкой пены высотой в два с половиной сантиметра. Затем бросила оценивающий взгляд на остальные угощения. Джонатан смотрел на них с таким видом, словно пытался расшифровать иероглифы. – Кстати, о кислоте, – сказала она, – здесь есть неплохой ЛСД, очень мягкий. Метаквалон, транквилизаторы, разбавители кокса, немного четверки ,– она указала на открытую серебряную табакерку. Ее крышку украшала гравировка со сценой охоты на лис.
– Четверка? – повторил Джонатан, ничего не понимая.
– Прямо из Чиангмая . Ближе к раю мы с тобой точно не будем.
Потом она сделала что-то странное. Под барной стойкой нашла коробку с бумажными коктейльными трубочками, наполнила одну порошком из табакерки и плотно завернула концы. Ледяное пиво «Тихоня» по вкусу напоминало шот «Шанду» .
– Я ни слова не понял из того, что ты сказала. – Джонатан попытался стряхнуть кокаин со своих джинсов. Не получилось.
– Ты действительно девственник. – Она рассмеялась, словно считала этот факт очаровательным. – Смотри и учись. – Она показала на предметы, лежавшие на столешнице. – Мягкая кислота – для расслабления. От нее много улыбаешься. Транквилизаторы помогают сгладить эффект от кокаина. А героин, ммм, детка! Героин смягчает все неровности лучше любого другого коктейля. Если ты переборщишь с кокаином, чуток героина приведет тебя в норму. Но не через вену, а назально. Мистер Кокс плюс мистер Героин равняется мистер Спидбол…
– Разве Джон Белуши  не от этого умер?
– Он просто переборщил и намешал слишком много другого дерьма. Да и какая разница? Никакой. – Она отпила пива из его кружки.
– А что ты сделала с трубочкой?
– Так его продают в Таиланде. Чиангмай – ворота Золотого треугольника .– Она положила трубочку в сумку, и ее глаза засияли от радости за неожиданную добычу. – Расслабься, Джонатан. Наслаждайся жизнью. Чаще ходи по ресторанам. То, что когда-то считалось пороком, сейчас стало привычкой. Раньше молодежь выбирала пепси, а теперь – белый порошок. Смотри.
На столешнице она сделала пять или шесть тоненьких дорожек, для новичка. Словно черную поверхность разодрала когтистая лапа, обнажив белую плоть. Из стакана с коктейльными принадлежностями выбрала стеклянную трубочку.
– Закрываешь одну ноздрю, – ее голос стал похож на голос человека, надышавшегося гелием, – и всасываешь второй. – Первая дорожка исчезла, словно ее засосало в турбину. Она выпрямилась, шмыгнула носом несколько раз, чтобы распределить волшебную пыль по внутренней системе и захихикала. – Повторяешь, сколько потребуется. – Другая дорожка исчезла в противоположной ноздре. – Проще, чем принимать аспирин. Твоя очередь.
Джонатан закусил губу, стараясь не смотреть на протянутую трубочку. Бесполезно. Конечно, одна доза этого вещества навредит ему не больше чем порция турбо-кофе по рецепту Баша. Баш раньше пробовал кокаин – по крайней мере, Джонатан был в этом уверен. Ничего страшного.
Или он мог вежливо отказаться. И просто пить пиво. Как тихоня. Когда он покинет это логово порока, будет чувствовать себя все еще невинным, словно дитя леса.
Он постарался изобразить отважную улыбку.
– Ну, думаю, мне нечего терять. – Если даже Шерлок Холмс был наркоманом…
– Вообще-то есть чего. Я специально сделала дорожки поменьше, чтобы ты не чихнул и не рассыпал дурь по полу. Пользовался каплями для носа?
– Да.
– Ты почувствуешь порошок в носу, но не чихай. Будто пьешь алкоголь, но не держишь его во рту, а сразу отправляешь в горло.
– Как пиво залпом. – Еще один навык, приобретенный во время учебы в колледже.
– Типа того. Затем откинь голову и вдохни воздух, чтобы убрать остатки с нёба.
Джонатан сделал это, собрав глаза в кучку и стараясь попасть соломинкой в центр дорожки. Он подумал о том, как начинающие курильщики не любят подносить огонь близко к лицу. Вдохнул большую часть слабой дозы и, следуя инструкциям, шмыгнул носом, пару раз сглотнул.
– Теперь попей. Как тебе?
– Необычно. Не так плохо, но… даже не знаю. Холодное как лед. Но приятно. Легкое онемение. – И в оборотня он не превратился.
– Точно. Его кристаллы как лед. Только они очень маленькие, поэтому выглядят как порошок.
Лорд Альфред на винтовой лестнице чесал свои лысые яйца. Кристал на диване стала свидетелем очередного жестокого убийства и отреагировала эмоциональной вовлеченностью манекена: «Иииии, уууууу».  «Давай еще раз».
Он приготовил трубочку, чувствуя себя левшой, которому приходится рисовать правой рукой. Кокаин подействовал как ключ зажигания. Казалось, он отскочил от верхней стенки его черепа и спикировал прямо в сердце. А потом остановился где-то за глазными яблоками.
Джонатан сморщил нос.
– Кажется, мой нос заснул.
– Ты знал, что кокаин используют в качестве анестетика во время пластических операций? Это один из немногих анестетиков природного происхождения.
Внезапно в компании Ямайки он почувствовал себя неучем. Серотонин Джонатана ни на что не реагировал, в то время как другие нейротрансмиттеры активно работали. Зрачки слегка расширились. Пульс и дыхание участились. Чувства обострились. Затылок и тыльная сторона рук превратились в радиолокационные антенны, подключенные к центру, отвечающему за реакцию «бей или беги». Он был в состоянии боевой готовности, но в то же время чувствовал, что его контролируют. Словно искал и нашел крейсерскую высоту.
– Теперь жжет, – сказал он с таким же выражением лица, какое бывает у собак, когда им не нравится еда.
– Выпей еще, чтобы смыть неприятный вкус.
Джонатан осушил кружку с «Тихоней» до дна. Вот, значит, какой он, рекреационный наркотик, вызывающий столько проклятий. Словно вдохнул неразбавленный джин через нос.
Ямайка набрала еще пару соломинок первоклассного кокаина и засунула их в карман парки Джонатана, висевшей на спинке стула у обеденного стола. Это было очень мило с ее стороны, как и продемонстрировать свои прекрасные ноги в процессе. Джонатан подумал, что Ямайка просто шикарная.
Пару дорожек спустя он допивал вторую кружку пива и думал о том, что Ямайка не просто шикарная, а мегашикарная. И тут вернулся Баухаус.
– Что стряслось, папа-медведь? – спросила Ямайка. – Потерял счет времени, подглядывая за Крузом в душе? – Она толкнула Джонатана локтем. – Шучу. У него камеры в каждом помещении.
Веселое выражение улетучилось с лица Джонатана. Видел ли Баухаус, как Ямайка спрятала кокаин в кармане его парки? Записал ли он их разговор о нем?..
– У него и потайные двери есть. Уууу , просто жуть!
Баухаус проигнорировал ее насмешки.
– Джонатан, да? – Интересно, он пытается вспомнить имя Джонатана или просто санкционирует его присутствие. – Да. Джонатан. – Он вручил ему голубой бумажный пакет с десятью стодолларовыми купюрами.
– Спасибо. Спасибо вам, мистер Баухаус. – Одна его нога обвилась вокруг ножки табурета, вторая бешено болталась. Нужно сказать еще что-то умное. – Надо отлить. То есть, эм, где здесь?..
Может, все дело в пиве, или в его компактном мочевом пузыре, или еще одном побочном эффекте кокаина, или во всех трех факторах. Ямайка показала ему дорогу. Слезящиеся глаза Баухауса следили за Джонатаном. Он остановился посреди коридора и уставился на картины в рамах, висевшие по обе стороны. Они показались ему чрезвычайно интересными. Абстрактные полотна. Дорогие оригиналы. Подписанные загадочными, нечитаемыми автографами. Хаотичные пятна краски. Беспорядочные линии. Дисгармоничные композиции. Определенно настоящее искусство.
Наконец Джонатан вошел в правильную дверь.

* * *

– Теперь, дорогуша, ответь на парочку вопросов. – Баухаус начал массировать плечи Ямайки. Она напряглась и аккуратно сдвинула в сторону предметы на барной стойке. – Первое. Мой кокаин. Круз говорит правду? О том, что избавился от него?
– Конечно. – Она опустила глаза.
– И ты видела, как он это сделал?
– Смыл в унитаз. Весь. Уверена, ты раньше видел, как смывается два кило дерьма. Все ушло в слив.
– Не сомневаюсь. – Он надавил на ее плечи сильнее. – Но я редко сру на девяносто штук. Следующий вопрос. Что он сделал с упаковкой, всем этим полиэтиленом, покрытым кокаином?
– Тоже смыл в унитаз. Копы поднимались по лестнице, и он понятия не имел, что они не по его душу. Думал, это ты устроил. Проверка на преданность.
– Хорошо. Я об этом не подумал. – Его голос звучал по-отечески покровительственно. – А упаковка, дорогуша, из чего она была сделана?
– Я толком не рассмотрела, Баухаус, наблюдала в окно за происходящим на улице. Там было минимум пять полицейских машин. И они хотели до тебя добраться. Поэтому Круз провел ночь за решеткой. – Не совсем правдиво, но не придерешься.
– А что Круз сделал с пушкой?
Что-то уперлось ей в юбку. Допрос вызвал у Баухауса стояк, и теперь его член вылез из халата и бился о кожу ее юбки, словно метроном. Он начинал злиться.
– Пушка. Так вот что было в коробке из-под конфет? – Она подозревала это с самого начала, как только взяла коробку в руки, но решила не проверять. – Хватит. – Он снова ткнул членом ее задницу.
Баухаус резким движением развернул ее к себе лицом, больно впившись пальцами в предплечья.
– Не ври мне, пизда. Не забывай, что ты принадлежишь мне. Стоит мне щелкнуть пальцами, и ты сгоришь как спичка. От тебя даже пепла не останется. Если пургу гонишь, я тебе бошку оторву и на ограду парка насажу. – Его член достиг полной эрекции и тянулся в ее сторону, пульсируя в такт сердцебиению Ямайки.
– Я не видела пистолета, – сказала она сиплым голосом.
– Они замели его из-за дури в твоей сумочке. Ты мне должна. Если хочешь, чтобы твоя гостеприимная манда осталась у тебя между ног, а не валялась в моей мусорке, рассчитаешься со мной. И больше никогда не будешь врать.
– Я не вру, Баухаус, – соврала она. – Круз смыл наркоту в унитаз. Пистолета я не видела. Баухаус, времени совсем не было. Копы появились ниоткуда. Крузу пришлось действовать быстро. Если бы наркотики связали с тобой, мы все оказались бы за решеткой. У копов на тебя ничего нет. Круз тебя не сдал.
Он ослабил хватку, но не отпустил ее. Дверь голубой спальни отворилась, и из нее вышел… не Круз. Ямайка не знала этого мужчину. Его золотистые кудрявые волосы выглядели чужеродно над узким твидовым пиджаком. Он был одет в черную рубашку и серый галстук, туго затянутый, словно веревка на шее висельника. Пиджак застегнут на все пуговицы: казалось, он вот-вот лопнет. Не было сомнений в том, что оттопыривало пиджак под мышкой. Он и не скрывал.
– Марко. – Баухаус кивнул.
Он обвел комнату глазами, похожими на шарики подшипников, утопленные в расплавленной черной резине, и расположился на диване рядом с Кристал. На экране Джейсон совершал очередное убийство. Ииии . Его внимание больше привлекали чипсы, а не кровавый ужастик на экране или сиськи Кристал.
– Я прошла проверку, или как? – спросила Ямайка, не скрывая злости и раздражения. Ей надоели обвинения, надоели игры, надоел Баухаус и его мерзкий маленький отросток.
– Ты мне всегда нравилась, дорогуша, – с жаром прошептал он ей в ухо. – Ты гораздо умнее, чем все эти детки. Будь со мной честна, и все будет хорошо – первоклассная дурь, крутые вечеринки, все друг друга любят, да? – Он замолчал и продолжил более низким голосом. – Обманешь меня, и я снова кое-куда позвоню. И когда с тобой будет покончено, в твоей промежности окажется дыра, в которую поместятся те два кило. Уверен, ты все поняла и полностью со мной согласна.
В ее глазах вспыхнули искры, которые сделали их янтарный оттенок еще ярче.
– Ладно, ладно. Я тебя поняла. Я не дура. – Она пошла на попятную, понимая, что угрозы Баухауса – не пустые слова. Он может заставить ее исчезнуть, и болтливую шлюху никто даже искать не будет.
– Все, иди в большую спальню и жди меня там.
– Баухаус, давай не сегодня. Хочу отдохнуть. После всего этого дерьма.
Он шлепнул ее по щеке. Не пощечина, но и не нежное прикосновение.
– Ах, мне это нравится. Какой пыл, какое неповиновение. В следующий раз, когда буду трахать тебя в задницу, заставлю петь «Addicted to Love» .– Он громко хлопнул в ладоши. Марко даже не обернулся. Лорд Альфред, местный мальчик-педераст, встал в стойку, словно охотничий пес. Баухаус шлепнул Ямайку по лицу еще раз. – Вся эта откровенная честность меня возбудила. А дырка Лорда Альфреда у́же твоей.
Выражение лица Ямайки сказало ему, что ей плевать.
– Марко отвезет нашего друга Круза в больницу. Святого Иуды, я полагаю. Чтобы убедиться, что у него ничего не сломано и он сам не сломался. Он уже два дня не в строю, а ты сама понимаешь, мне надо возместить кое-какие операционные убытки. Что насчет Джонатана?
– Он просто хотел вытащить Круза из тюрьмы.
– Почему?
Лорд Альфред проследовал мимо них, в сторону спальни. Его браслеты и бусы позвякивали.
– Слушай, спроси у Круза.
– Уже, дорогуша. Марко, мой отважный страж, мне помог. Если допрашиваешь кого-то обнаженного, у тебя появляется психологическое преимущество. И если бы твои ответы разошлись с его… что ж. Уже не важно. Разгладь свой хмурый лоб. Но прежде, чем я уйду развлечься с Лордом Альфредом, ты, дорогуша, отсосешь мне. И сделаешь это при Джонатане. Потому что ты шлюха. И ты оскорбила меня при нем. А я – не какой-то тупой коп. И потому, что я тебе плачу́. И ты должна делать то, что от тебя требуется, или сдохнешь прямо сейчас. Верно, Марко?
Марко кивнул. Он внимательно слушал.
Она все поняла. И знала, что это не пустые угрозы. Лучшая дурь Баухауса бежала по ее венам. Из-за него ее отымели во все щели. Она брала бабки, крала наркоту, и если бы у нее была душа, она заложила бы ее давным-давно. Баухаус мог заставить ее стать ничем, сделать так, чтобы она умерла и ее прах развеяли по ветру.
Если она исчезнет – он победит. Баухаус – больной на всю голову.
И так получилось, что Ямайка стояла на каменных плитах кухонного пола, красный член Баухауса извивался в сантиметре от ее носа, словно слепая кобра. Ей было жаль, что Джонатан увидит ее с членом во рту. Жаль его, потому что он ей нравился. Жаль себя, потому что, в отличие от Джонатана, она была вынуждена играть свою роль, а не просто произносить реплики.
Кристал не нужно было вставать, чтобы сменить кассету. На экране началась шестая часть «Пятницы, 13-е». Даже на быстрой перемотке было видно, что это лучший фильм серии.
Чари сидела на своем табурете, неподвижно словно скульптура. Марко остался на диване, так как его услуги не потребовались.
Баухаус неожиданно схватил Ямайку за волосы и, словно кляпом, заткнул ей рот своим членом. Она ударилась затылком о барный шкаф. Холодильник внутри него испуганно затарахтел. Она почувствовала вибрацию его мотора через отполированное дерево и решила сконцентрироваться на этом звуке.
Ее слюна смазала Баухауса как надо.
Ей много чего было жаль. Но у Круза все еще была наркота. И та могла превратиться в деньги, как волшебное веретено превращает солому в золото. Если Круз сможет достать мешок с двумя кило, пистолет там тоже будет. Она видела, как он засунул туда коробку из-под конфет, прежде чем вышвырнуть сверток в окно.
А если у Круза будет пушка…
Предсемя смазало ее нёбо. Старый знакомый вкус. Джонатан вышел из туалета, потирая глаз, и застыл в оцепенении из-за представшей его взору картины.
Как наркота может стать баблом – Баухаус может стать трупом, если выпустить в него пару пуль. И такие перемены принесут долгожданную свободу, подумала она.
Разве нет?

Семнадцать

– Только посмотрите, кого нелегкая принесла…
Баш подбрасывал офисный нож в воздух, чтобы проверить, сколько раз тот перевернется, прежде чем он поймает его за тупой конец. Затем отложил в сторону, сделал глоток кофе из кружки с надписью «Сумеречная зона» и принялся гадать, почему Джонатан выжат как лимон.
– Дай подумать. Не подсказывай. Я, кажется, догадался… – Он говорил слишком громко. – Она сказала, что приехала из Салинаса  и в первый раз в большом городе, и обычно подобным не занимается, но когда кончаются деньги…
– И тебя с Рождеством. – Этим утром голос Джонатана звучал сдавленно. – Хо. Хо. Хо. – Он рухнул на стул за чертежным столом. Резиновые динозавры даровали ему прощение. Весь мир – твоя игрушка-пищалка, соврали они.
– Ты в порядке? – Баш переключился в режим старшего брата. Он слишком встревожен, чтобы быть сентиментальным. – Если дело не в потрахушках – похоже, тебя ударили чем-то тяжелым, Малыш Дино.
Джонатан закряхтел. Комната расплывалась перед глазами. Из коридора помахала Джессика, спешившая к копировальному аппарату. К счастью, она была слишком занята, чтобы заметить, как ему хреново этим утром. Может, она и заметила, но скрыла это, чтобы он мог сохранить лицо. Ему было тяжело говорить, даже с Башем.
Однако он все ему рассказал.
Сперва попросил прощения за то, что поздно вернул пикап. Он знал, Баш скажет – не надо извиняться. Он постарался отвлечься за работой. Непонятно, ради чего трудился этот муравейник. Как только ты выполнял одно задание, на его месте возникало другое. Даже чтобы перевести дух, приходилось записываться заранее. Баш внимательно смотрел на него.
Джонатан начал издалека:
– Тебе знакомо чувство, когда хочется что-то рассказать, хотя следует держать язык за зубами? Но тебя прямо переполняет, и ты не можешь держать это в себе?
– Камми часто жалуется, что я такой большой и она не может держать меня в себе…
– Да. Конечно. Что ж. То, что произошло прошлой ночью, относится к такому типу историй.
– Давай найдем компромисс, – ухмыльнулся Баш. – Необязательно все рассказывать. Ты можешь ограничиться сочными деталями. Ключевыми эпизодами. А я помогу тебе с работой, чтобы ты сохранил безупречную репутацию. Выглядишь так, будто вот-вот вырубишься и разобьешь лицо о стол.
Джонатан был не в состоянии изображать крутого. Ему требовалась помощь.
– Возьми на себя выверку, – сказал он, вручив Башу пачку листов. – Я вижу слова, но не могу связать их в предложения. – Верстка казалась более посильной задачей. Он принялся упорядочивать водоворот бумажных вырезок, одновременно загоняя беспорядочные мысли в дальний угол мозга. Баш с удовольствием выслушал рассказ о полицейском рейде, обнаженной проститутке, безумии снежной ночью. Джонатан старался почти не касаться темы наркотиков и вдруг с ужасом вспомнил, что в кармане его парки покоится несколько трубочек с веселящим порошком. Прямо сейчас! Эта мысль словно выбила почву у него из-под ног.
– Тебя пучит? – спросил Баш. – Ты только что побледнел как рентгеновский снимок.
– Просто устал. – Он хотел, чтобы его носовые проходы просохли, а черепушка не гудела. Сколько он вчера выпил? И вообще, он ел? Сможет ли очистить кишечник этим прекрасным ослепительным иллинойским утром?
Джонатан никак не мог выбросить Ямайку из головы. Дерзкая и хладнокровная, с аэродинамическими изгибами тела. Светлое воспоминание, навеки запечатленное в прямоугольнике голубоватой воды. Повидавшие многое зеленоватые глаза. Плавные и чувственные движения. Язык, острый для других, но милосердный для Джонатана.
И рот, набитый двенадцатисантиметровым обрубком красной сардельки Баухауса.
Воспоминания о ней сильнее и заслоняют память об Аманде, образ которой постепенно бледнеет. Чувство вины и боль взаимных упреков уходят в прошлое.
Он почти ничего не чувствовал, когда уходил из логова разврата Баухауса. Слишком много странностей за последние сутки. Тыча членом Ямайке в лицо, тучный наркобарон хотел продемонстрировать свое превосходство. Позволяя делать с собой такое, она играла по неизвестным ему правилам. Баухаус держал дамоклов меч над Ямайкой и мог пользоваться привилегией вставлять свой маленький скрюченный отросток между ее сладких губ.
У Ямайки есть этому объяснение. В нем теплился огонек надежды.
И все это время Джонатан думал: «А ты кто такой, чтобы осуждать?» Так как он не мог никого осуждать, решил избавить себя от подобного зрелища. Он взял свои деньги и сбежал, надеясь, что Ямайка сделает то же самое, когда расплатится по счетам.
Вернулся на пикапе в Кенилворт Армс, открыл дверь и рухнул головой на подушку, все еще хранящую ее пряный аромат. Все это сделал на автомате. Затем последовали два часа болезненного сна. Отдохнуть не удалось. Он встал, когда прозвенел надежный будильник. Словно робот, машинально выпил кофе. И заметил кровавый след на ковре.
Джонатан прогнал черного кота… боже, лет десять назад . Кровавые отпечатки лап были достаточно свежие и блестели. Без сомнения, лапы принадлежали коту. Видимо, он пришел, когда Джонатан спал. Дорожка кровавых следов начиналась возле пыхтящего парового воздухонагревателя и огибала раскладушку. Джонатан отследил ее до ванной комнаты. По пятнам и мазкам он представил себе картину передвижений кота: прыгнул с закрытой крышки унитаза на бортик ванны, затем – на оконную раму. Наверное, он зацепился когтями за картон и отогнул его, образовав щель. Через эту щель проскользнул в вентиляционную шахту в поисках еды. Далее последовал долгий и неожиданный полет, завершившийся болью и переломом кошачьих костей. Джонатан отодрал картон. Он все еще был испачкан фекальной жижей, которая высохла и хрустела, как начинка сгоревшего пирога. Крикнул в шахту. Никто не замяукал. Он боялся худшего, но без фонаря что можно сделать?
И он понятия не имел, что стряслось с Крузом.
– Люблю такие рассказы, – восторгался Баш. – Словно статья из желтой прессы. Но твоя история богата на детали. Вряд ли ты мог ее сочинить. – Он не был до конца серьезен, и его лицо выражало сомнение. – Ты прибрался и вытер всю кровь?
– Не было времени. Я не хотел разозлить Капру своим опозданием. Она уже, наверное, высохла. Интересно, что стряслось с котом.
– Отправился в кошачий ад.
Джонатан отклеил липкую ленту, придерживавшую углы листа, и ластиком стер с него несколько отпечатков пальцев. Он предпочитал работать с включенной подсветкой, чтобы видеть градацию тени и света – темный, темнее, самый темный. Кроме того, это позволяло следить за вертикальной и горизонтальной разметкой голубой миллиметровой бумаги. Подсветка пустого стола слепила глаза. Он прикрепил к нему следующий макет.
– Как думаешь, Капра не будет против, если я на пару дней возьму мощный фонарь из гаража?
– Собираешься сегодня заглянуть в шахту, бро?
Джонатан облизал сухие губы и нащупал трещины не менее обезвоженным языком.
– Проклятье. Я бы пошел с тобой. Но Камела… Ты ж понимаешь. Мы сейчас находимся в стадии переговоров.
– Что стряслось?
– Она сделала то, к чему моя кампания по избавлению от Камми не была готова, морячок. Стала со мной милой. Не придирается, не разбрасывает косметику по раковине. – Баш перешел на шепот, осознавая, что предмет их разговора обитает в этом же здании, а как известно, и у стен есть уши. – Она худеет как сумасшедшая. Через неделю влезет в то вечернее облегающее платье, которое свело меня с ума в начале нашего знакомства. Она приглашает тебя сегодня на ужин. И обещала не доводить. Купила мне кепку. – Он кивнул в сторону настенной вешалки, где висела мягкая кепка горчичного цвета.
– Может, у нее появился любовник, – сказал Джонатан, – и она покупает подарки, чтобы тебя задобрить.
Эта идея вызвала у большого друга высокомерный смешок.
– А может, у нее раздвоение личности, и сейчас я живу с Милой Камми. Скоро из серного облака появится Злая Анти-Камми. Не знаю, с которой из личностей я трахался вчера, но поделюсь с тобой одной жуткой деталью: кажется, нам нужно связаться с Книгой рекордов Гиннесса, потому что она трахала меня как высокоскоростной поезд. Я едва за ней поспевал. – Он ухмыльнулся. Видимо, некоторые пикантные подробности решил оставить при себе. – Хочешь еще кофе?
Джонатан знал Баша как облупленного. Поделюсь-ка с тобой небольшими подробностями своей сексуальной жизни, дружок. Только между нами.  Но за откровенностью что-то скрывалось. Он хотел, чтобы Джонатан знал, что они с Камми занимаются любовью, но не хотел сообщать ему неприятное. Придется вытянуть это из него.
Джонатан решил сменить тему, в шутку подумав, что помогает Башу выйти из затруднительного положения.
– Ты же не можешь приготовить мне здесь турбо-кофе?
– Пиво лучше бы подошло, но не сейчас, не на работе, чувак.
Баш взял в руки кофейник и решил проверить, с какой высоты может попасть в кружку дымящейся струей колумбийского кофе. Когда он закончил, как всегда с размахом, его манжеты были запачканы кофейными каплями.
Кофе был хорошим, крепким, свежесваренным. Но Джонатану казалось, что кто-то харкнул ему в кружку.
Он вышел в туалет и там, в зеркале, внимательно рассмотрел меланотические мешки под глазами. Судя по их виду, ему требовался качественный сон. Он замешкался, прикусил губу и достал трубочку с кокаином из нагрудного кармана. Чтобы та не торчала, согнул ее пополам; бумага лопнула на месте сгиба. Просыпавшегося порошка хватило бы на пару дорожек. Ему было плевать. Он насыпал щепотку на ребро ладони, чувствуя себя доктором Джекилом, который вот-вот примет испорченное зелье. Стивенсон написал «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» в 1880-х, когда принимал кокаин от туберкулеза.
«Что ж, посмотрим, действительно ли эта штука разгоняет словно ракета, как трубят на каждом углу», – подумал он.
Под прикрытием звуков льющейся из крана водопроводной воды он сделал две затяжки и смыл остальное, включая трубочку, в унитаз. Затем помыл руки, рот и лицо; промыл нос водой, как учила Ямайка.
Кокаин завел его гипердвигатель за девяносто секунд, подобно тому, как бак с закисью азота форсирует с наддувом гоночную машину. Он помнил все, что должен сделать, просматривать заметки не требовалось. Джонатан с ходу разделался с оставшейся стопкой макетов, выпив по ходу еще восемь кружек кофе.
– Никогда не слышал, чтобы ты напевал во время работы, – сказал Баш.
Джонатан рассмеялся и пожал плечами. Если кокаин повышает производительность, то он не против.
Этот эффект легко полюбить.
За ужином Джонатан увидел на пальце Камелы помолвочное кольцо с бриллиантом, и это вызвало депрессию шекспировского размаха. Он не сводил мрачного взгляда с камня, блестевшего на ее безымянном пальце. Так священники пялятся на груди прихожанок, отрешенно и инстинктивно.
В своей кепке Баш напоминал двенадцатилетнего мальчика с самой активной в мире щитовидной железой.
На ужин была курица с тархуном и свежими овощами, капустный салат со сладким перцем и хикама. На десерт – тонко нарезанная клубника со сливками и шоколадом в высоких креманках. Баш почувствовал подавленность Джонатана и понял, что позже его ждет серьезный разговор, поэтому игнорировал дискомфорт друга с прохладным, напускным безразличием.
Вместе они посмотрели взятую напрокат кассету с фильмом «Амазонки на Луне». Камела смеялась там, где нужно. В десять важно откланялась и, по ее словам, «отошла ко сну». На ней было бархатное платье с запа́хом, глубоким декольте и широким вышитым поясом. Она его немного перешила и подложила плечики. В итоге наряд должен был впечатлять, подчеркивать достоинства вновь появляющейся фигуры и умело скрывать участки, требующие улучшений.
Баш долго и громко смеялся – над фильмом, редкими шутками Джонатана и практически над всем, чем можно. Он из кожи вон лез, чтобы показать, как чудесно проводит время. В одиночку выпил шесть бутылок пива «Тихоня», перемежая их турбо-кофе с двойной дозой алкоголя, и съел не меньше пятидесяти печений с предсказаниями.
Придерживайся своих идеалов. О человеке узнают по делам.
Услышав, что в спальне заработал вентилятор, Джонатан придвинулся ближе к Башу на диване и тихо спросил:
– Хорошо, чувак, какого хрена здесь происходит?
– А на что это похоже? – Баш был бухой.
– Пару дней назад ты мне лапшу на уши вешал о том, что Баш плюс Камела равняется «ни за что на свете». Меня едва солнечный удар не хватил от блеска ее кольца. Похоже, твой уик-энд тоже был полон событий, жеребец.
Баш махнул рукой с полупустой бутылкой «Тихони», превратив ее содержимое в пену.
– Я тебе когда-нибудь рассказывал, зачем Камми приехала в Чикаго? Не для того, чтобы прыгать с одной идиотской секретарской работы на другую.
– Ты рассказывал, что вы сошлись после того, как ее бросил жених.
– Ага. Что ж, тут такая история, приятель. Пока она не замужем, у нее нет ни шиша. Ее миссия – вернуться в Айову к мамочке и папочке с кольцом на пальце, если можно так выразиться. – Его луизианский акцент снова проявился. Поэтому каждое второе слово, погруженное в благородный южный мед, звучало странно и непонятно. – Потом мамочка и папочка подарят ей домик на три спальни в престижном пригороде, две одинаковые «вольво» и медовый месяц длиною в год, где их единственная дочурка пожелает. – Последнее слово он произнес как поджалает .
– Чем занимаются ее родители? – Джонатан вертел в руках Магический шар Баша.
– Производством компьютерных клавиатур. Третий завод по объему производства в Америке. – У него начались проблемы с произнесением твердых согласных звуков. Он попытался смыть бессвязность речи глотком пива «Тихоня». – Теперь вы, простые смертные, скажете: «Боже, парень, ты же продаешься, разве нет?»
– Да, я так и подумал.
– Ты прав. Вторжение жопарей. Но давай по чесноку, Джонатан… Мне в этом году исполняется тридцать мать их четыре. И знаешь что? Я не прочь на годик сгонять в оплачиваемый отпуск. И в браке нет ничего такого, что нельзя исправить разводом.
В окошке Магического шара всплыла надпись: «Поцелуй меня в зад».
Слова Баша звучали мрачно и замкнуто. Он понимал, что поступает совсем не благородно, но надеялся получить поддержку. Джонатан чувствовал ясность, силу и контроль над ситуацией – так он чувствовал себя после приема кокаина – хотя в то же время ощущал себя очень старым и уставшим.
Джонатан похлопал Баша по плечу и понял, как его друг напряжен.
– Эй, мужик, не мне решать, делать тебе это или нет. У меня самого жизнь – катастрофа.
Баш пригвоздил его взглядом блестящих глаз:
– Не начинай опять дерьмо про Аманду. Я не в настроении, бро.
– Я и не собирался.
– Собирался. Еще как собирался. – Его дыхание участилось, как у разъяренного быка, готового броситься на красную тряпку. – Мужик, когда ты признаешь, что Аманда… вся эта боль и херня, через которую ты прошел… – это просто…
– Тише, остынь, успокойся, хорошо? – Страшно было видеть Баша в таком состоянии – грустного, тихого, не на позитиве. Будто задрал тогу Аполлона, а под ней оказался пенис размером с гороховый стручок.
– Слушай, может, дело в тебе, Баш? Может, это ты помог Камеле стать лучше? Помог ей приблизиться к оптимальной версии себя. И это хорошо. Боже, если ты кому-то помог, как это может быть плохо? Ты и мне часто помогал, гораздо чаще, чем я заслуживаю. Если бы тебя не было рядом, я давно руки бы на себя наложил. Мои другие, так называемые друзья просто испарились. Да пошли они к черту! Ты сказал, что не бросишь меня, и сдержал обещание. А друзья обычно так не говорят. Они рассказывают об этом лишь на похоронах, когда уже слишком поздно и ни черта не значит.
Джонатан понимал, что переливает из пустого в порожнее, вешает лапшу на уши, хватается за поверхностную логику. Но его представление было достаточно напряженным, чтобы удержать Баша от слез. Если бы он разрыдался, Джонатан сделал бы то же самое.
– Но я здесь, потому что тебе было не все равно, мужик, и я говорю тебе, что ты – хозяин своей жизни. Если интересно мое мнение, я его выскажу. Если нет – ничего страшного. Я поддержу тебя, что бы ты ни решил, потому что люблю тебя, мужик. Все остальное образуется. Верно?
Баш сглотнул и кивнул. Джонатан не знал, правильно ли он сейчас поступил и кто из них – бо́льшая жертва. Эмоции улеглись, несколько минут спустя Баш забился в угол дивана и тихо захрапел.
Джонатан сжал губы. Не было смысла беседовать с его коленями или руками. Мастурбация – не вариант. Он уже помыл посуду, тоже продуктивно.
Джонатан шепотом вызвал такси по кухонному телефону, на цыпочках дошел до двери и отправился в Кенилворт Армс. Когда он ступил на свежевыпавший снег, его голое лицо обдал ночной холод, словно кто-то ударил деревянной доской.
Домой Джонатан привез депрессию. Она была не просто клинической, а классической. Джонатан чувствовал ее тяжесть в позвоночнике и стук в висках, будто работал невидимый мультяшный дятел. Голубой треугольник, парящий в таинственной жидкости Магического шара Баша, тоже остался с ним. Когда надпись выплыла к окошку, напомнила ему труп в иллюминаторе затонувшего корабля.
Убей себя, сопливый слизняк. 
Хандра отказывалась уходить. Ему надо поспать.
Джонатан щедро расплатился с таксистом и поплелся домой, в надежде на сон.

Восемнадцать

Поздний вечер в Оквуде.
Эдгар Рэнсом услышал, как зимние шины такси прохлюпали по уличной жиже. Когда рядом с его окном первого этажа хлопнула дверь машины, он раздвинул шторы, чтобы посмотреть. Он был неофициальным часовым Кенилворт Армс, его бдительность позволяла поддерживать некое подобие безопасности. Он выполнял свою работу, хотя другие об этом даже не подозревали. Обладая исключительным зрением, он видел пылинки, оседающие на пол с потревоженных штор, даже белые линии сухой дермы, очерчивающие отпечаток пальца, которым он их раздвинул. Он запомнил личность того, кто приехал на такси – один из новеньких, с верхних этажей. Переехал сюда пару дней назад.
Со своего поста на первом этаже Эдгар тайно следил за теми, кто приходил и уходил ночью. Так как Фергус, шут, называвший себя управляющим, держался в стороне, был безразличным, а может, и овощем, Эдгар сам наделил себя полномочиями сторожевого пса. Он чувствовал, что не дает Кенилворт Армс окончательно превратиться в притон.
Когда он был моложе, почти все звали его Эддер – сокращение от Эдди Р. Его острые глаза и мощная правая рука зародили надежду стать однажды бейсбольным питчером в высшей лиге. Он болел за «Чикаго Кабс». Во Вторую мировую вместе с сослуживцами из корпуса военной авиации он устраивал матчи в свободное от ночных бомбардировок Берлина время. Как-то раз во время боевого вылета из его «Либерейтора», как из сопливого носа, потекли топливо и гидравлическая жидкость. В итоге ему пришлось прыгать с парашютом над дружественными водами. Этот прыжок принес «Пурпурное сердце» за сломанное ребро и членство в клубе «Катерпиллар» . У гусеницы на его значке были зеленые глаза. А вот если ты во время войны приземлялся на вражеской территории, то получал значок с красными глазами и медаль военно-воздушных сил в придачу.
Этим вечером по телевизору шла обычная мешанина – бесполые накачанные придурки страдали из-за переживаний в средней школе. Был один сериал, который Эдгар любил – «Великий уравнитель». Его главный герой – мужчина средних лет, почти дед, был сильным, сексуальным, компетентным и проницательным. Неплохо бы купить видеомагнитофон, чтобы не пропустить ни одной серии. Он мог бы записать и те, которые уже смотрел. Собрать видеотеку. Если современные технологии не вызывали у него отвращения, то очаровывали. Столько кнопок…
За свои 73 года Эдгар пережил двух жен. Они были единственными женщинами, с которыми он спал. Мэй Линн – первая, и он по-прежнему ее любил. Как увидел еще подростком, сразу понял, что пропал. Она проводила его на войну и дождалась возвращения с европейского театра военных действий. Мэй умерла на его глазах от сердечного приступа накануне Дня благодарения в 1965 году.
Через девять месяцев он женился на Гленде. Ему нужна была компания, кто-то, с кем можно пить кофе по утрам, реагировать на окружающий мир и чьи поручения – выполнять. Союз с Глендой распался через десять лет. К моменту ее смерти от рака шейки матки они разговаривали раз в год.
С тех пор Эдгар стал кем-то вроде сиделки и наблюдал, как умирают друзья. Его враги тоже умирали. Он решил ни к кому не привязываться. Эмоциональная вовлеченность приносит одни страдания, когда смерть приходит собрать свой налог. Эдгар начал относиться к тем, с кем сталкивала его жизнь, как к биологическим ошибкам. Кожаные мешки с фабричным браком. Смерть установила бомбы с часовым механизмом вдоль шкалы времени, вместо делений на которой были забитые артерии, лопнувшие сердца, раздувшиеся суставы, ядовитая кровь, тромбы и артриты, язвы и убийства, инфекции, сломанные кости, отказавшие органы и разрушенные сознания. Сначала слабый, потом беспомощный и, наконец, мертвый. Мертвый как гранит. Мертвый как мечты.
Эдгар наблюдал, как молодой человек расплатился с таксистом и вошел в здание через дверь, выходящую на улицу Кентмор. Этот парень сыграл свою роль в драматических событиях на выходных. Полицейские машины, тактика допроса как в гестапо, крики и безумие. Эдгар подумал, что не хотел бы быть молодым в эти времена. Сейчас от молодежи требуется гораздо больше.
И кончают с собой они тоже чаще.
Позвоночник Эдгара был прямой как шомпол. Его осанка являлась дополнительным бонусом к статусу ветерана. На нем были высоко посаженные брюки с ремнем, в которые он заправил чистую накрахмаленную рубашку. На ногах – тапочки, но с чистыми носками. Он развивал в себе педантичность. Неуклюжие престарелые люди – довольно частое зрелище. Отсюда распространенное мнение, что старость делает людей неряшливыми, забывчивыми и неопрятными. Каждое утро он брился опасной бритвой и ни разу не порезался. Каждый вечер полоскал и чистил свою вставную челюсть. В армии он научился чистить обувь до блеска и до сих пор помнил, как это делать. Эдгар ценил данный навык, потому что сейчас он казался немодным. Ничто не сравнится с обувью, начищенной до зеркального блеска. Единственный недостаток его гардероба заключался в том, что он был поношенным. Пенсии едва хватало, чтобы сводить концы с концами, даже при его бережливости. А рубашки и штаны в наши дни совсем некачественные. Он это видел. Ведь его зрение до сих пор было исключительным.
Утренние и вечерние ритуалы Эдгара стали длиннее, чтобы заполнить дополнительное время, которое появлялось при жизни в одиночестве. Вместо того, чтобы просто смотреть телевизор в ожидании пенсии или смерти, он занялся самоанализом. Пытался фокусироваться на окружающем мире, чтобы видеть общую картину. Ему удалось настроиться на сезонные ритмы здания, в котором он жил. Он слышал звуки, издаваемые строением. Различал запахи коридора и звуки, производимые кирпичной кладкой, которая сжималась зимой, расширялась летом и тихо потрескивала при контакте с первым весенним дождем.
Но в последнее время здание вело себя довольно странно.
Информация, которую он воспринимал органами чувств, казалась искаженной и несла скрытые данные, словно помехи от какого-то слишком далекого радиосигнала. Так он себя чувствовал, когда слишком быстро принимал лекарства или пил слишком много кофе – сводило челюсти, пульсировало в висках, а бесполезная бдительность раздражала его. Здание вело себя так, словно было на взводе. Испытывало тревогу. Или паранойю.
Может, паровое отопление испортилось и начало загрязнять воздух, отравляя жильцов, из-за чего те галлюцинировали. Только этим утром, пока его верный кофейник шипел и плевался, он заметил, что диван отодвинулся от южной стены примерно на пятнадцать сантиметров. Это был подержанный двухместный диван, но Эдгар, с журналами и с закусками, которые он ел, пока смотрел телевизор, помещался на нем вполне комфортно. Он поразмыслил над этой аномалией и пришел к выводу, что неуклюже с него встал. Потом заметил, что уродливая решетка парового радиатора, прикрученная к стальной пластине в полу шестью ржавыми болтами, отлитыми еще в Первую мировую, находилась на таком же расстоянии от стены. Это не диван отодвинулся от стены, а стена отъехала назад.
На южную стену Эдгар повесил одну-единственную фотографию в рамке – пожелтевший снимок Мэй Линн, сделанный в студии. Он лежал лицевой стороной вниз на участке пола, которого раньше не существовало. К счастью, тонкое стекло не разбилось. Эдгар поднял снимок, на мгновение придался воспоминаниям о своей первой лучшей жене и подошел к стене, чтобы вернуть его на место.
Гвоздь, на котором висела фотография, исчез. Как и дырка от гвоздя. Эдгар потратил девять лет на то, чтобы запомнить топографию некачественной покраски, намалеванной криворуким Фергусом на его стенах. Текстура стен задерживала грязь, пыль и жир в выпуклых разводах. Теперь эти разводы исчезли.
Словно здание забыло стену, потом вспомнило ее, но неверно.
Он почувствовал справедливый укор из-за своего возраста. Всю жизнь его забавляли высокомерные шутки над болезнью Альцгеймера и старческим слабоумием. Сейчас же они казались совсем несмешными. Он был старым и одиноким. Приложил столько усилий, чтобы сохранить достоинство, которое для него было очень важно. И теперь он его терял.
Обычный пожилой гражданин сделал бы свой возраст оружием и размахивал бы им перед ухмыляющимися лицами представителей молодого поколения. Но Эдгару это было совершенно неважно. Он наслаждался репутацией местного ворчуна. И полностью контролировал свой образ – боже, разве не в этом весь смысл? Ему было плевать на мнение потасканных и убогих квартиросъемщиков; для их удовольствия он играл роль, которую сам и придумал. Несомненно, они считали его старым пердуном с приветом. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. А последним всегда смеялся он.
На войне Эдгар понял, что лучший способ победить врага – принудить его к недооценке тебя. Какое ему дело до мнения кучки иммигрантов, наркоманов и бродяг, которых он видел во время той небольшой облавы?
Другое дело – миссис Рохас. Она была хорошей старой женщиной. Годами Эдгар знал ее только по номеру квартиры – «207». Однажды он нарушил собственное правило и завязал с ней разговор в прачечной. Она была такой же, как он: крепкой, прямой – настоящий боец. Он уже мечтал однажды надеть для нее свой шелковый галстук… Но вдруг она исчезла. Еще один хороший человек вытеснен неумолимым ходом времени и желанием Кенилворт Армс стать еще порочнее. Вот она жила в квартире над ним, а на следующий день исчезла без следа, даже записки не оставила. Эдгар понял, что это произошло, когда звуки наверху изменились. Это были не ее звуки. Многие из шумов, которые слышал Эдгар, сбивали с толку, не поддавались интерпретации. Но он понял, что она ушла. Переехала туда, куда обычно переезжают престарелые дамы, стесненные в средствах, чтобы сбежать из ловушки бедности или поселиться в более респектабельном районе.
Черт . Фигура у нее тоже была ничего.
Эдгар выгнул спину по пути в ванную комнату и несколько позвонков щелкнули. Надо ополоснуть лицо, промыть глаза и разобраться с тем, что тяготило его сердце, пока мысли не стали разрушительными. Он был в здравом уме. То, что произошло с диваном и стеной, имеет рациональное объяснение. Вот главная награда возраста и терпения – время на то, чтобы во всем разобраться.
«Черт , подумал он, если бы я во всем разобрался, то был бы тинейджером». 
Над потолком раздались шаги. Новый жилец, парень из такси, готовится ко сну. Прошлой ночью он не спал до рассвета. Он не разбудил Эдгара, но Эдгар все равно это знал.
Эдгар хотел было принять ванну, чтобы очистить поры и голову, но передумал. Не хотел нарушать распорядок дня.
Как и в других квартирах, расположенных в северо-восточном углу здания, ванная Эдгара проветривалась с помощью небольшого окна, выходящего в вентиляционную шахту. Он заколотил свое несколько лет назад и донимал Фергуса, пока этот карлик не пришел к нему со шприцем для уплотнения швов и бесконечным запасом белой эмульсионной краски. С самого начала Эдгару не нравился нездоровый промышленный аромат шахты. Воздух можно получить в гостиной. Он жил в угловой квартире, и если открыть оба окна, то можно проветрить комнату за пару секунд, с помощью матери-природы, а не этого уродливого иллюминатора в ванной. Его можно разбить локтем, когда принимаешь душ.
За окном устрашающе завывал ветер. Его порывы пытались вогнуть оконные стекла, обдавая их снегом.
Выйдя из ванны, Эдгар обнаружил новую трещину на стене, где ранее висела фотография Мэй Линн. Ее не было, когда он искал пропавшую дырку от гвоздя. Здание осело, подумал Эдгар. Метель его раскачала. Шторм наверняка способен изменить внутренние стены. Темно-бордовая тонкая трещина начиналась у плинтуса и ветвилась по стене, заканчиваясь на уровне примерно одного метра. Лучше подумать об этом за завтраком. А потом заставить Горбуна из Кенилворта замазать ее. Сам Эдгар будет играть роль ворчливого старика и приправлять каждое его действие едкими комментариями. Ха!
Пока он готовился ко сну и размышлял о том, как будет вести себя в присутствии управляющего, трещина продвинулась еще на тридцать сантиметров – с шепчущим звуком разламываемого хлеба. Вверху она раздвоилась, словно змеиный язык, и выплюнула облачко древесной пыли.
Эдгар подпрыгнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки. Землетрясение? Какая-то дрожь накренила здание? Разве может метель быть такой беспощадной?
Он присмотрелся и провел по свежей трещине пальцем. Она была влажной. Две капли крови скатились на его открытую ладонь. Эдгар мог отличить кровь, когда ее видел.
Здравый смысл подсказал ему, что канализационные трубы в одной из квартир наверху снова лопнули. Они и раньше трескались от мороза, и нечистоты просачивались в стены внизу. Палец он точно не порезал. Потом он вспомнил, что с ребенком, пропавшим на третьем этаже, случился кровавый несчастный случай… и его пока не нашли. Только кровавый след.
Эдгар замер, страшась старческого слабоумия. Если он сумеет спокойно разобраться в том, что происходит пред его орлиным взором, то не стоит бояться сумасшествия. Страх немощи и рассеянности появляется, лишь когда ты постоянно об этом думаешь, от нечего делать. Прямо сейчас его мозг включился и усиленно работал в аналитическом режиме.
Пока Эдгар хвалил себя за то, что находится в здравом уме, центр трещины разошелся, как лопнувшая вена, из нее вылезла кровавая рука и схватила его за горло. Хватка была совсем не дружелюбной.
Он захрипел. Не успел понять, что произошло, как рука рывком впечатала его в стену. От удара о твердую поверхность стены Эдгар сломал нос. Он почувствовал вспышку боли, когда острый ноготь проткнул его шею возле ключицы и вошел внутрь по первый сустав, высвободив фонтан артериальной крови. Та смешалась с ручейками, вытекающими из трещины в стене, которая расширялась, словно разодранная плоть. Штукатурка разбавляла алую жидкость розоватым оттенком. Пол у ног Эдгара был забрызган, словно кто-то выжал кровавую губку, потом обмакнул ее в кровь и опять выжал.
Пальцы пролезли через разлом, нащупали добычу и начали притягивать ее к себе. Рука, схватившая Эдгара за кадык, напоминала зубья парового экскаватора. Он был ранен, у него шла кровь. Его застали врасплох. Если он собирается бороться как наркоша из телесериала, то смерть его близка. Надо переломить ход поединка.
Эдгар оттолкнулся от стены и дернулся назад. С болью вернул себе свободу. Окровавленная рука из стены вылезла почти полностью, но ее хватка ослабла. Он увидел локоть в кожаной куртке и заклепки, покрытые кровавой пленкой: они сверкали, словно яблоко в карамели. Эдгар сложил свою мощную правую руку в кулак и ударил по локтю, один-два раза, целясь в уязвимый сустав. Каждый удар отзывался новой болью в горле. Его голова раскалывалась из-за сотрясения и позднего времени. Влажные бутоны крови согревали грудь, распускались в цветы и растекались, словно куски раскаленного жира. Каждую секунду очередная огненная вспышка посреди контузии и проявляющейся травмы. Его нервная система вопила, что он все еще жив, но ненадолго, если только не…
Эдгар вывернулся и со всей силы стукнул локтем по держащей его руке, словно продираясь сквозь густую листву. Пальцы на его горле разжались со звонким щелчком. Голосовой аппарат был поврежден. Он чувствовал это, черт возьми, чувствовал, насколько близки похороны. По инерции от внезапного освобождения Эдгар приземлился задницей прямо на пуфик рядом с диваном. Его голова стукнулась о торшер, который рухнул на пол как топор палача. Две из трех лампочек разбились с голубыми вспышками, плюясь искрами и стеклом по ковру. Несколько осколков впились ему в ухо, и он почувствовал боль. Холодный воздух просачивался в пищевод через дырку в шее.
Оставшаяся лампочка прожгла ковер, в воздух поднялась тонкая струйка дыма. К декорациям этого фильма ужасов добавились высокие скошенные тени.
Словно наблюдаешь, как вор пытается пролезть через прорезь в цирковом шатре. Только вместо холщовой ткани – толстая плоть, в морщинах и складках, из которой при разрезе вытекла кровь. Руки, обтянутые гниющей кожей, торчали из кровавых губ разлома. Вилка трещины уже достигла потолка. Из нее появился армейский ботинок, пропитанный кровью, и оставил красный след на полу. За ним из разлома высунулось плечо.
Эдгару не хватало времени вернуть контроль над своими руками и ногами. Он потерял слишком много крови. Мысли в его мозгу крутились, будто боксерские трусы в стиральной машине.
Он увидел острые предметы.
Цепи и булавки, которыми кожаная куртка крепилась к джинсовому жилету, поблескивали, заляпанные органической гнилью. Вся одежда была пропитана продуктами разложения человеческого тела. Застежки-молнии и медали раскачивались, разбрызгивая капли крови. Темная надпись на влажной куртке гласила: КИСКА-УБИЙЦА. ГРОЗА ОБДОЛБЫШЕЙ. Что это еще значит, черт возьми?
У нападавшего не было лица. Но он все равно ухмылялся, наполовину застряв в стене. Затем он вытащил выкидной нож. От ухмылки у него напряглись мышцы, кусок щеки отвалился и шлепнулся на пол, обнажив желтые зубы.
Красный дождь ослепил Эдгара. Поток крови бил из разлома в стене, собираясь в лужи и приливом устремляясь к его ногам. Так много крови.
Ржавый итальянский выкидной нож открылся со стальным звуком и ясным намерением. Этот звук вернул Эдгара к реальности. Если он кинется к входной двери, то получит семнадцать сантиметров в спину на прощание. Он пытался позвать на помощь, но разодранное горло не позволяло ему это сделать.
Его нос превратился в месиво и не мог функционировать – приходилось хватать воздух ртом. Существо почти высвободилось из стены, мягкой как резина. Эдгар вспомнил фильм, который видел много лет назад. Живорождение.
Позвать на помощь, как же! Перед ним стояло воплощение всего того, что он больше всего ненавидел в этом не очень дивном новом мире: презрительно ухмыляющийся панк, упакованный в кожу и размахивающий ножом. Все омерзительные жильцы Кенилворт Армс слились в одну отвратительную, красную, влажную амальгаму, которая пришла по его душу.
Эдгар услышал булькающий звук клокочущей флегмы и наконец открыл глаза.
Сукин сын смеялся над ним. У него не было рта. Он пытался вытащить левую ногу из разлома в стене и держал наготове свою смехотворную булавку для накалывания головастиков, чтобы накормить ее свежей плотью. И смеялся над Эдгаром.
Эдгар отполз назад. Незваный гость кинулся к входной двери, чтобы загородить ему путь. Эдгар на это и рассчитывал. Он оперся на одно колено, встал на ноги и за три быстрых шага добежал до ванной комнаты.
К тому моменту, когда нечто проскользнуло в небольшой замкнутый коридор, Эдгар уже достал опасную бритву.
Голос подводил. Единственными звуками в комнате были его собственные тяжелое дыхание и шарканье ног. Он сделал обманный выпад и неуклюже присел. Нападавший отражал и парировал атаки, издавая хлюпающие звуки. Для Эдгара снова началась война, и он намеревался быть таким же безжалостным, как в 1942 году. Не в первый раз он собирался использовать холодную сталь, чтобы отправить врага в ад. На левую руку Эдгар намотал полотенце вместо щита.
Тощий черный кот протиснулся через трещину в стене. Животное сильно удивилось, что испачкалось кровью. Кот спрятался за паровой радиатор и принялся себя методично вылизывать. Периодически он отвлекался, сверкая золотыми глазами, на поединок, разворачивающийся возле ванной комнаты.
Эдгар сразу понял, что его соперник слеп. Тусклый свет ванной падал на пустые глазницы, покрытые коркой. Он следил за Эдгаром как-то иначе.
Эдгар поднял руку, замотанную полотенцем. Он научился этому приему давным-давно, и инстинкты не покинули его. Если враг воткнет нож в предплечье, можно вывернуть запястье и зажать лезвие. После этого – нанести удар. Он сделал еще один выпад. Нечто в байкерской куртке увернулось, хотя медленно, словно им кто-то управлял.
Оно подошло на шаг ближе, заполнив своей вонью замкнутое пространство. Эдгар остался стоять на месте – не хотел упереться задницей в стену ванной комнаты. Он ударил сбоку, и лезвие бритвы рассекло воздух в миллиметре от оголенной челюстной кости.
Существо отпрянуло. Значит, оно боялось бритвы. Эдгар мог победить в схватке.
Их поединок напоминал танец: лезвия вычерчивали спирали в воздухе, готовясь нанести серьезные ранения, – быстрая вспышка заточенного металла разрезает плоть и приносит победу одному из соперников. Издевательская усмешка продолжала господствовать на нижней части головы чудовища, но это была не усмешка вовсе, а вечная улыбка обнаженного черепа, не скрываемая кожей и мышечной тканью.
Эдгар подался вперед и сразу отпрянул, с быстротой кобры. Его соперник перекинул лезвие из одной руки в другую. Казалось, липкая кровавая паутина соединяет его руки. Показушник!
Эдгар попытался нанести удар в нижнюю часть туловища, но его выпад был отражен. Потом зомби зажал свое оружие в кулаке; лезвие торчало со стороны мизинца. Эдгар знал, что такая хватка ограничивала угол удара и поэтому являлась худшей из всех возможных. На мизинце руки, в которой чудовище держало нож, был длинный черный ноготь. Оно занесло руку для сокрушительного удара. Увидев это движение, Эдгар понял, что победил.
Со сдавленным воплем он ринулся вперед и схватил нож соперника рукой, замотанной в полотенце. Другой рукой искромсал живот чудовища яростными порезами, раз за разом очерчивая бритвой букву «Х». Квадратный кончик лезвия легко продрался сквозь гниющую одежду и разлагающуюся плоть, разрезая соединительные ткани. Из раны потекла темно-коричневая жидкость, вслед за ней вывалились желто-зеленые кишки.
Он хорошо видел гниющее лицо, покрытое трупными пятнами; кости черепа и пустые глазницы; окровавленную кожу и вздувшийся гной. Видел насекомоподобную щетину мертвых волос и вечную ухмылку скелета. Он услышал, как бесполезный нож ударился об пол.
Попался. 
Чудовище схватило Эдгара за волосы. Он заметил, что оно не дышит тяжело, не хватает жадно ртом воздух. Оно вообще не дышало.
Хватка Эдгара, сжимавшего лезвие, ослабла. Теперь оно торчало из огромной дыры в животе. От бритвы не было никакого толку.
Ноги Эдгара оторвались от пола. Он почувствовал, как его тапочки упали. Он попытался вырваться – безрезультатно. Череп усмехался ему прямо в лицо. Затем он почувствовал боль, теплую и далекую, которая быстро достигла максимального уровня. Чудовище вгрызлось в горло Эдгара, затем выплюнуло его щитовидный хрящ, который покатился по напольной плитке.
Полотенце упало и сразу впитало кровь. Эдгар задрыгал ногами.
Кот наблюдал за шариком, катавшимся по полу. С ним можно поиграть.
Последней мыслью Эдгара было жгучее желание, чтобы его нечеловеческий убийца не оказался евреем. По абсолютно иррациональной причине Эдгар начал выражать свою ненависть к евреям, как только переехал в квартиру номер 107. В глубине души он понимал, что евреи не лучше и не хуже представителей других человеческих рас. Но ненависть к ним стала частью его образа, и он играл эту роль с таким же рвением, как и роль самовоспроглашенного ночного дозорного.
Он надеялся, что тот, кто победил и сожрал его, не был евреем, пусть даже евреем-зомби.
Эдгар рухнул на пол как мешок с картошкой. Он упал на выкидной нож, лезвие которого глубоко вошло в плоть его плеча, но Эдгар этого уже не почувствовал.
Наступила тишина, прерываемая журчанием крови, вытекающей из трупа Эдгара.
Затем незваный гость начал дрожать. Он схватился трясущимися руками за узкие стены коридора, чтобы не упасть. Его ликующее влажное тело раскачивалось в разные стороны. Свернувшаяся мукоидная слизь спазмами выходила из свежей дыры в пищеводе. На сухой коже лица проступил холодный кровавый пот. Старая кровь. Использованная кровь. Она окрасила трещины и морщины на омерзительном лице, словно чернила, пролитые на испорченную кожу, затем запачкала натуральную кожу прогнившей байкерской куртки. Ее капли блестели в тусклом свете.
Куртка скрипнула несмотря на то, что была пропитана кровью, когда чужак нагнулся, чтобы собрать свои скользкие внутренности руками в перчатках без пальцев. Он засунул беспорядочную и непослушную кучу назад в живот и завязал изрезанную куртку узлом, чтобы внутренности снова не выпали. Застежка-молния заржавела и не работала. Куртка свисала лохмотьями. Еще пара узлов, и она станет чертовски стильной.
Незваный гость осторожно нагнулся еще раз, словно опасаясь, что от любого неосторожного движения может превратиться в студенистую кровавую массу. Длинным ногтем на мизинце выковырял глазное яблоко Эдгара. С него свисали спагетти сухожилий. Затем чудовище вставило глаз в свою пустую глазницу, вместо охряного гноя. Глазное яблоко повернулось наружу зрачком, который расширился, жадно впитывая визуальные сигналы.
Чужак забрал только один глаз. И одного достаточно, чтобы видеть.
Он перешагнул через труп Эдгара и вошел в ванную, где отодрал фанеру, которой было заколочено окно вентиляционной шахты. Время обеда.
Но сначала он нагнулся еще раз и вывел на лбу своей новой жертвы СЪЕШЬ МЕНЯ густой красной кровью.

Девятнадцать

Дыхание Джонатана участилось от пронизывающего холода. Сегодня он дышал чаще, чем пара собак-ищеек. Гаррисон-стрит продувалась ветром вперемешку со снегом. Снежные хлопья были особенно жесткими от мороза и царапали лицо. Дыхание, не говоря о движении, высасывало из него всю энергию. Какое уж тут дружелюбие к незнакомцам. Он начинал понимать врожденную враждебность чикагцев.
Таксист попытался заговорить о погоде. Дебил, конечно, Джонатану было холодно. Все равно что вставить заряженный пистолет кому-нибудь в рот и спросить: «Ну что, тебе страшно?»  Он швырнул этому идиоту десятку и решил не дожидаться сдачи. Пришлось дважды хлопнуть пассажирской дверью, и ему послышалось, что водитель пробормотал какое-то оскорбление между хлопками.
Да пошел он. Может, он сегодня сдохнет. 
Джонатан нюхнул кокаин еще дважды за время между окончанием рабочего дня и вызовом такси к Башу. В туалете «Рапид О’Графикс» пересыпал содержимое коктейльных трубочек в пластиковую баночку из-под 35-миллиметровой фотопленки. Таких было полно в офисе. Джонатан всегда думал, что у этих черных баночек с серыми крышечками есть какое-то применение. Сначала ты решаешь их оставить, но в итоге выбрасываешь, не придумав, что с ними делать. Казалось, их изобрели для хранения наркотиков. Он вспомнил, что парни и девчонки в Университете Луизианы держали в них запас марихуаны.
Джонатан аккуратно вытряхнул каждую трубочку, чтобы на этот раз не просыпать содержимое. Он чувствовал благодарность: доза помогла ему продержаться до конца рабочего дня. И еле сдержался, чтобы не нюхнуть в офисе еще раз.
Второй дозой он угостил себя в ванной Баша, сразу после ужина. Он размышлял над тем, почему люди, выходящие в туалет, чтобы принять дозу, всегда смотрят на себя в зеркало. Привет чертяка – фырк-шмыг – чудесный день – фьюх-хлюп – как «Чикаго Кабс» сыграли? 
Новички всегда считают себя специалистами в том или ином вопросе.
Кокаин помог сгладить новость о том, что Баш продался среднему классу. Ну и чудесно. Пускай тот наслаждается своим новым статусом жопаря и толстеет в компании Камелы, которая с удовольствием проткнет его мошонку круглой булавкой в 24 карата.
Джонатан понял, почему дорожки измельчают с помощью бритвы: комочки кокаина больно жгутся в носу. Еще они могут выпасть из ноздри и запачкать рубашку, словно большие белые крахмальные козявки. После третьего или четвертого раза он чувствовал себя профессионалом. Вовсе не начинающий наркоман.
В маленькой баночке осталось больше половины порошка. Эта штука была гораздо эффективнее кофе. Даже чем турбо-кофе.
Джонатан рухнул на одеяло, как только запер дверь. Он крепко спал около двух минут, затем проснулся. Его сердце бешено стучало. Он почувствовал неприятный маслянистый запах пота, который просачивался из его пор. Снизу периодически доносился шум. Сложно сказать, находился источник звуков внутри здания или завывала метель. Вскоре шум прекратился. Наверху послышались шаги, словно кто-то был в комнате Круза, но и они стихли достаточно быстро.
Джонатан решил принять душ перед сном – вылез из постели и разделся.
Пока он шел в ванную, все было тихо. И вверху, и внизу.
Было довольно поздно, поэтому напор горячей воды оказался достаточно сильным. Пар пошел ему на пользу, а струи душа смягчили напряженные мышцы спины. Из ванны он вышел чистый и порозовевший, его глаза слипались, а ноги жаждали принять горизонтальное положение. На всякий случай он выпил холодного молока. Дрема в кружке. Еще больше белого вещества.
На нем было полотенце, позаимствованное в «Холидей инн», тоже белое. Во всем этом читался заговор. Принимать кокаин перед сном – не самая удачная идея. Не-а. Порошок подождет. 
Он стоял в двух шагах от кровати – черт, в этой квартире находишься в двух шагах от чего угодно, – когда Ямайка постучала в дверь тамбура. У Джонатана не было других идей, кто бы это мог быть. Он впустил ее, все еще укутанный в полотенце, и не сказал ни слова, что выглядело как обвинительный вердикт.
– Привет! – Она многозначительно улыбнулась. – Я принесла твою футболку. – Изображать роковую женщину сейчас было не лучшей стратегией. Ямайка проскользнула в комнату. Она уже знала, куда идти и где садиться в квартире Джонатана. Тот, несмотря на обиду, не мог отвести от нее глаз. Ах, эта походка!
Сегодня на ней были узкие вареные джинсы, один взгляд на которые отзывался болью в паху. Мягкие кожаные ботинки без каблука и бордовая толстовка с золотой надписью «Отель Беверли Хиллс». Она сняла с себя объемную коричневую куртку-бомбер со свалявшимся шерстяным воротником и облезающими нашивками с эмблемами отрядов ВВС США.
– Знаешь, – начала она, – когда я была маленькой, мама сказала, что лучший способ очаровать парней – заставить рассказать о себе. Это работает. Но затем я нашла гораздо более быстрый способ очаровывать парней. Став более зрелой, решила смешать эти два способа. Получилось неплохо. Лучше, чем штаны просиживать ради диплома. Слышишь, что я говорю?
– Хочешь выпить?
– Можно пива. Но если ты приготовишь свой потрясающий кофе, будет здорово. – Она понимала, почему он ведет себя замкнуто и холодно, но вежливо. Но она и без того продрогла. – Джонатан, послушай. Я делаю то, что делаю, и мне плевать, если это кому-то не нравится. В нормальных обстоятельствах я бы сюда не пришла, и…
– Забей. – Он махнул рукой. Классический жест, которым разрушают стену окружающего дерьма. – Я просто веду себя как мудак. Я хочу вести себя как мудак. Я знаю, чем ты занимаешься.
Она улыбнулась с надеждой. Это была не счастливая улыбка, но довольная.
– Может, пропустим ту часть, где мы ссоримся? – Она протянула руку для дружеского рукопожатия.
Он пожал ей руку. Прикосновение к ее коже чуть не свело его с ума. Он заварил колумбийский кофе среднего помола.
Следующий шаг.
– После всего этого дерьма, которое произошло в выходные, хочу сказать, если тебе действительно не понравилось то, что ты увидел, и хочется отомстить – ты можешь. Ты можешь помочь Крузу, мне, всем нам. Боже, ты не хочешь сделать что-нибудь плохое Баухаусу? Думаешь, я из ума выжила или у меня нет вкуса? Ни фига, дружище.
Чем бы Баухаус ни привязал ее к себе, какая бы темная история ни была между ними, это все не важно, думал Джонатан. Она сейчас здесь, со мной.
– А другим вещам тебя тоже мама научила? – спросил он, изображая наивность.
– Хм, – хмыкнула она. – А тебе родители много рассказывали о «звере с двумя спинами»?
– Вопрос никогда не вставал.
– Не вставал? – Игра слов заставила ее захихикать. – Ты вдохнул веселящей пыли дядюшки Баухауса, друг мой?
– Я?
– Что ты? – Она скрестила лодыжки и откинулась на свою куртку, почти согревшись. За окном бушевал ветер, обдирая кирпичную кладку. Деревянные перекрытия стонали и щелкали от ужаса.
– Я твой друг? – Он отвлекся от плитки и пристально посмотрел на нее.
– Конечно. – Это прозвучало так просто. – Мы прошли вместе с тобой через многое, разве нет?
Куда бы он ни смотрел, чувствовал себя неудобно, нервничал, был на взводе. Присутствие Ямайки выводило его из себя. Может, это побочный эффект кокаина?
Вода закипела.
– Есть новости от нашего приятеля Круза?
– Он остался в больнице на день. Наверное, его накачали препаратами. Какая ирония. – Она его не видела, но слышала, что нужно сделать пару рентгеновских снимков из-за травм, полученных в оквудской тюрьме.
Ямайка полулежала на раскладушке, положив подбородок на запястье. Ее локоть утопал в подушке. Она расслабилась как сонная кошка и с интересом наблюдала за хлопотами Джонатана, который по-прежнему был в одном полотенце.
– Какой предпочитаешь?
– Мы уже обсуждали этот вопрос. – Ей нравилось быть игривой, в том числе потому, что ее игривость бесила его. – Я предпочитаю… всякий.
Ей снова досталась кружка с луной. Ямайка задумалась, не написано ли на ней чего-нибудь астрологического, и присмотрелась. Нет, сплошная наука. Впрочем, какая разница.
Он решил не садиться рядом с ней на раскладушке и повернулся, чтобы освободить кресло-качалку от одной из нераспакованных коробок.
Ямайка поняла, что он задумал. Когда Джонатан повернулся к креслу, она сдернула с него полотенце.
– О-о-о, классная задница. – Она злорадно ухмыльнулась.
– Черт побери! – От холодного воздуха по нему побежали мурашки. Он попытался сохранить спокойствие и протянул руку, чтобы взять полотенце, в то время как все его тело покрыл пунцовый румянец.
– Мне это нравится.
– Что?
– Ты не прикрываешь пах другой рукой.
– Было бы глупо. Там нет ничего, чего бы ты не видела, верно? – Он жестом попросил вернуть полотенце. Он мог бы позировать для античной статуи. Сатир в поисках фигового листа. 
– Твое одеяние слева.
– Что?.. – У него почти получилось схватить полотенце. Она размахивала им, чтобы отпугнуть его. Голос Джонатана стал выше обычного. Какой-то абсурд, это детская игра. Все напоминало бурлеск. – Эм… Пожалуйста.
– Одно из моих любимых слов. – Она встала, протянула ему полотенце…
…и швырнула его в сторону ванной комнаты, прочь из виду.
Прежде чем Джонатан успел ринуться за ним, она подошла к нему вплотную и нежно взяла в одну руку поднимающийся пенис. Другую руку положила ему на затылок, притянула к себе и страстно поцеловала.
Его губы оказались крепко сжаты, зубы стиснуты, а мозг пытался обмануть тело.
Она застала его врасплох. Он хотел ее так сильно, что не мог и двух слов связать. Все лживые уверения растаяли как шербет в микроволновке. Внизу он становился тверже, вверху – мягче. Он хотел обнять ее.
Джонатан ожидал гротескной оргии, сцены из порнофильма, в котором Ямайка будет исполнять роль шлюхи. Тогда она соответствовала бы ярлыку, который он на нее навесил, став оскорбленным свидетелем минета Баухаусу.
Она знала это и повела себя совсем иначе.
Рука по-прежнему нежно сжимала его член. Он стал твердым, как железнодорожный костыль, мошонка сжалась, а яйца заболели, умоляя отдаться ей. Какое-то время она не использовала язык и нежно целовала его шею, мочки ушей, закрытые веки. Она терлась лицом о его голую грудь, чувствуя, как его сердце переключает скорости, и слушая учащенное дыхание.
Торопиться некуда.
Спокойно и нежно она ласкала его тело поцелуями, пока он не задрожал. Ноги отказывались держать.
Джонатан медленно опустился на раскладушку, голенью ощутил прохладную кожу куртки. Ямайка убедилась, что он смотрит на нее, и стянула свою толстовку через голову. За секунду освободилась от джинсов и ботинок, опустилась на него. Ее большие соски чертили геометрические фигуры на его плоти. Она села на него верхом и подвинулась вперед, соблазнительная и опасная. Он почувствовал ее густые лобковые волосы на пупке, потом – на груди, затем – на губах.
Джонатан открыл глаза. Поле его зрения было полностью занято Ямайкой, а в мозгу взрывались пузырьки шампанского и фейерверки. Высоко над собой он видел ее лицо, великодушное и благословляющее. Она смотрела на него между своими набухшими сосками. Когда увиденное ее удовлетворило, она с легкостью опустилась на его рот. От половых губ исходил терпкий аромат, неожиданный и волнующий.
Он жаждал ее так давно.
– Ты давно этим не занимался, малыш, так? – спросила она с беспокойством.
– Неудачный период выдался, – хмыкнул он. – У меня давно не стоял.
– Об этом не переживай. Ты вполне… ах! – Она шумно втянула воздух. – Так. Так. Вот так.
Она немного приподнялась и начала его ласкать. Забылась, и ее хватка ослабла. Несколько влажных секунд Джонатан молчал; она приземлилась ему на лицо немного грубее, чем намеревалась.
Он чувствовал, что она дрожит.

* * *

Когда он снова увидел ее лицо, то было повернуто вправо, изящная шея изогнута, рот открыт, глаза закрыты. Она равномерно дышала. Ее глаза сияли как изумрудные свечи. И вдруг она быстро двинулась вниз, схватила его, и, прежде чем он успел опомниться, его член вошел в нее, и она начала издавать звуки, которые издает человек, томимый жаждой, между большими глотками воды. Она двигалась быстро, и ему наконец стало хорошо. Он перевернулся и кончил в нее.
Когда она взяла в руки чашку с кофе, то с удивлением обнаружила, что та все еще теплая. Им с Джонатаном удалось сделать многое за очень короткий срок.
– Тебя можно подкупить? – Она поглаживала его грудь.
– А кого нельзя? – Ему нравилось, как ее ноги терлись о его. – У каждого своя цена. На некоторых людей нужно нарыть компромат. Другие сто́ят слишком дорого. Но большинство готово продать душу, как только появляется спрос. – Его паховая область была влажной. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?
– Не считая массажа спины?
– Нет, ты сказала, что я могу помочь. До того, как…
– Я была в квартире Круза. Приходила сюда раньше, но тебя не было дома. Наверное, вел себя как мудак где-то в другом месте.
Это замечание его позабавило.
– Баухаус, этот говнюк, приказал перевернуть квартиру Круза вверх дном. Видимо, Марко примчался сюда, как только Крузу дали успокоительное. Он передал мне ключи, когда мы ехали к Баухаусу. Обыск проводил профессионал, но все слишком очевидно. Баухаус ищет нестыковки в рассказе Круза о том, что он смыл наркоту в унитаз. Хочет убедиться, что та не всплывет где-нибудь.
– Как ты сюда приехала?
– На «боско» .
– На ком?
– У меня есть машина. Ну, не совсем машина, но транспортное средство. Японская малолитражка. Я зову ее «боско» . В честь… – Она нахмурилась. – Хм. Не помню. Странно.
Джонатан был родом из Техаса и никогда не слышал этого имени.
– Я не видел машину в ту ночь, когда ты была здесь впервые. В ночь полицейской облавы.
– «Боско»  был в мастерской. Наверное, ему там больше нравится, потому что там теплее. Или по другой причине. Он почти всю зиму там проводит. Я никогда не забываю заливать воду и незамерзайку, но…
– Может, парни в автомастерской не хотят ремонтировать твою машину, чтобы ты почаще к ним приезжала и они могли пялиться на тебя.
– Обычно «боско»  ремонтирует женщина. Адела.
– Упс, ты права. Нежелательное сексистское допущение. Только если Адела не лесбиянка.
– Нет, она… погоди. – Она задумалась об этом на мгновение. – Знаешь, я понятия не имею. Даже если так. Единственный выход – купить новую машину. Так думают все американцы. Я преклонила колени перед энергетическим кризисом и купила подержанную машину, которая помогала сэкономить бензин всей стране. Теперь ее краска облупилась, она вся во вмятинах и протектор на ее шинах почти стерся. Она постоянно на домкрате Аделы, и никого больше не волнует нехватка топлива.
– Скоро случится новый энергетический кризис, когда все пересядут на автомобили с мощным двигателем. Это всех ударит по карману.
– «Боско»  смог приехать сюда. Заведется ли он, проведя ночь в сугробе, – другой вопрос.
Шторм стучал в окна азбукой Морзе.
– Я сам был на улице не очень давно, – сказал он. Из сугробов и снежной слякоти в теплые объятия Ямайки, к ее терпкому вкусу на губах.
Джонатан смутно помнил поездку к Баухаусу. Он много чего слышал, но почти ничего не понял. Круз был плохим рассказчиком.
– Ты сказала Баухаусу, что Круз смыл товар в унитаз. Два кило.
– Я соврала. Подай на меня в суд. Еще я умолчала о пистолете в коробке из-под конфет. Круз все как следует упаковал. Нам надо достать сверток прежде, чем Баухаус придумает что-нибудь еще. Круз сейчас не в состоянии что-то удержать в руках – парень в тюрьме как следует постарался. И у Круза есть знакомый во Флориде, по имени Рози. Он сможет перевести дурь в наличку.
– Значит, мешок действительно на дне вентиляционной шахты?
– В ней пистолет, дурь и все остальное. Если мешок не порвался.
– И ты хочешь, чтобы я его достал? – Джонатан удивился, каким заботливым стал после секса. Он был последним человеком, с которым спала Ямайка, пометил свою территорию и хотел удержаться на позиции превосходства. Хотя понимал, что все довольно примитивно. Гормоны шалят.
– Круз сбросил мешок с третьего этажа, и очень может быть, что он порвался при падении на дно. – Чем дольше они ждали, тем выше вероятность, что их курица, несущая золотые яйца, сгниет. – Не знаешь, можно ли попасть в шахту из подвала?
– Нет, насколько мне известно.
Джонатан ходил в обледенелую прачечную один раз. В подвале было много запертых дверей, некоторые закрыты на стальные засовы, и несколько жилых квартир – все заняты. Холодная вода собралась в лужу в центре бетонного пола. Суровая зима сделала стиральную машину и сушилку бесполезными. Из-за этой зимы нынешний мэр города вскоре едва ли не лишится должности. Нет причины, по которой вход в вентиляционную шахту может находиться в подвале. Поэтажный план настолько запутанный, что совершенно непонятно, в какую сторону двигаться. Каждый этаж казался лабиринтом из дверей, коридоров и лестниц.
Джонатан обдумал все варианты.
– Если я спрошу у Фергуса, он начнет задавать вопросы. Мне кажется, проще, быстрее и лучше спуститься в шахту и забрать мешок.
– Что? Как скалолаз?
– Со второго этажа надо спуститься лишь на один этаж вниз. Все окна ванных комнат, выходящие в шахту, заляпаны мыльной пеной или заколочены. Надо просто спуститься вниз и подняться наверх. Никто ничего не заметит. Это лучше всего. И безопаснее.
Она уставилась на него, будто у него на лбу только что вырос палец.
– Ты сможешь это сделать?
Он сжал руки в кулаки и продемонстрировал свои бицепсы.
– Мои руки всегда были сильнее ног. В Техасе я лазил по отвесным скалам, а в Аризоне спускался в пещеры. С хорошей веревкой это не сложнее чем спуститься по лестнице. Кроме того, если получится спуститься, я прикреплю мешок к веревке, и ты вытащишь его через окно. Тогда никто не застукает нас в коридоре с инкриминирующими уликами. Мы можем провести операцию за закрытыми дверями моей квартиры, и никто не узнает. Даже если Баухаус оставил кого-нибудь в квартире Круза. Нормальный план?
Джонатан смаковал внезапное чувство контроля. Наконец-то он был у руля.
У Ямайки нашелся один-единственный вопрос:
– Когда мы это сделаем?
Он его ждал.
– Может, прямо сейчас? – Джонатан получил удовлетворение от секса и был готов действовать. Он хотел впечатлить Ямайку решительностью. – Ты здесь, я здесь. Я даже украл фонарь с работы, чтобы самому заглянуть в шахту. У нас есть волшебная пыль, чтобы подзарядиться. Все, что нам нужно, – веревка.
– Есть идеи, где ее достать? – Она была уверена, что Джонатан знает ответ.
– Думал, ты никогда не спросишь.
– Погоди, – сказала она лукаво, – кто сказал, что я с тобой закончила?
Он переместил руку ниже ее спины и принялся ласкать округлости задницы. Затем положил ладонь на ее грудь и помассировал сосок. Он взял ее руку в свою, поднес пальцы к губам и поцеловал.
– Хорошо. Ты будешь моей наградой. Так у меня появится стимул.
Он вылез из кровати, готовый действовать. Снова пришло время сделать что-то в противовес стандартной процедуре. За секунду его жизнь попала в колею и ускорилась. Появился шанс исправить все плохое. Так почему им не воспользоваться?
– Так что насчет веревки? – Она первой оказалась в ванной.
Джонатан натянул помятые брюки. И где они были, когда она его раздела? Он представил, как она сидит на унитазе, и надеялся, что не вся его сперма окажется в канализации.
– Я сбегаю вниз за ней. Тебе ничего не нужно, пока я?..
– Ммм. – Ее голос резонировал от кафельной плитки. – Мне нужен ты внутри меня.
От этого ответа у Джонатана пересохло в горле. Неужели ей так понравилось?
– Да ладно тебе, – сказал он с опаской.
– Джонатан. – Снова этот осуждающий тон. – С тобой я кончила, малыш. Половина мужчин в мире не знают, что такое клитор, уже не говоря о том, где он находится.
Она знала, что от этих слов он начнет гордиться собой. Главное – чтобы сейчас он был доволен и активен… не только для того, чтобы сыграть роль пешки и достать заначку Круза. Он смог ее удовлетворить. Ее вагина пульсировала с каждым биением сердца. Джонатан был внимательным и умелым. Ее оргазм был настоящим, хотя и немного отстраненным. Она могла кончить яростнее и грубее. Но все равно было приятно. Ей больше всего понравилось, как пару ночей назад они просто спали в обнимку, хотя она могла чувствовать его эрекцию и дискомфорт, накрывавший его волнами. Он не торопился. Большинство клиентов требовали, чтобы она быстро разделась, быстро их ублажила и быстро свалила. Джонатан хотел подождать. Он был таким нерешительным, что пришлось прибегнуть к соблазну. Они поменялись ролями. У него есть все природные данные, чтобы при должном руководстве стать ураганом в постели. Будет весело учить его.
Ямайка слышала, как дверь в коридор открылась и закрылась. Сейчас ей нужна горячая ванна. Синяки почти прошли. Она была рада, что Баухаус не избил ее. Иногда это входило в его меню унижений.
Ямайка включила горячую воду. В этот момент дверь за ее спиной приоткрылась, и в ванную проскользнул черный кот, оставляя за собой дорожку маленьких кровавых следов.

* * *

Джонатан мог видеть пар от своего дыхания еще до того, как дошел до лестницы в подвал. Он подозревал, что Фергус не живет в одной из подвальных квартир – слишком чисто для него. Однако внизу у него был обшарпанный офис, в котором Джонатан подписал годовой договор аренды. В этом было что-то метафизическое: если проведешь здесь больше года, ты попал в ловушку, а если за год сможешь найти лучший вариант – тебе повезло.
Джонатан заметил, что свет в квартире 107 все еще горит. Там живет старик, который вечно жалуется на евреев. Может, он напился и дрочит. Звуки, которые он слышал ранее, предполагали такой сценарий. Сейчас шум-гам затих, и пришло время отоспаться. Обо всех несправедливостях этого прогнившего мира можно подумать завтра. Проходя мимо двери по направлению к лестнице в подвал, Джонатан не услышал звук работающего телевизора.
На первом этаже кто-то заклеил двери неработающего лифта малярной лентой, похожей на полицейское ограждение из малобюджетного фильма.
В подвал вели каменные ступеньки. Настенные панели отвалились, обнажив крошащиеся наслоения фундамента. Подвал освещали скудные голые лампочки. Запечатанные двери забальзамированы краской, которая облупилась и облезла, словно некое когтистое чудовище пыталось прорваться внутрь. Другая дверь, ведшая бог знает куда, завалена строительным мусором. Внизу пахло краской, бытовой химией, мокрым ковром, плесенью и канализацией. Все это сливалось в токсичный гнилостный аромат.
Джонатан знал, что в неприступной крепости Фергуса находится свалка из вещей, необходимых для ремонтных работ в здании – ведра, инструменты, коробка с грязными водопроводными причиндалами, пакеты со штукатуркой и замазкой. Ему пришлось убрать электропилу со стола, когда он подписывал документы. Металлический армейский стол был защитного зеленого цвета. На полках, похожих на медовые соты, стояли коробки с пыльными лампочками, банки с шурупами и болтами, канализационный трос, заляпанные краской поддоны и валики, электроинструменты… Вдруг среди этого всего есть что-то, что Джонатан сможет использовать в качестве альпинистской веревки. Самое странное, что он заметил тогда в офисе Фергуса, – два огромных десятикилограммовых мешка с собачьим кормом. Судя по аромату, Фергус им питался.
Также в кабинете могла быть потайная дверь, ведущая в вентиляционную шахту. Перспектива заманчивая, но надежды на это мало.
Вдалеке раздавался фоновый шум Кенилворт Армс. Сердцебиение. Или призрак. Все, что угодно.
Джонатан проверил коридор, высунувшись из-за угла, словно боялся, что его пристрелят. Никого.
Он вытащил моток чертежной ленты из кармана парки и наклеил ее крест-накрест на стекло двери, ведущей в офис Фергуса. Еще раз огляделся. Снова никого. Он ударил локтем в центр креста. Стекло хрустнуло, и чертежная лента с налипшими на нее осколками оказалась у него в руках. Через три секунды он был внутри.
Через три минуты он вышел из офиса.
Ленту с осколками стекла Джонатан выкинул в мусорный контейнер возле прачечной, в дальнем западном конце здания. Чтобы туда попасть, надо было выйти через дверь, ведущую в крытый переход, напоминающий траншею. На уровне глаз там было узкое окно, через которое виднелся небольшой задний двор. Сейчас пространство между подвалом и первым этажом завалено снегом. Словно находишься внутри ледника. Внутри замороженный тоннель покрыт льдом из-за протечек и грязными сосульками. Он напомнил Джонатану шахту для спуска в пещеру, но не каменную, а стеклянную. Свет радугой отражался от мозаичной ледяной облицовки стен. Его тень доходила до дальнего конца коридора. Из всего этого получился бы неплохой постер к фильму о путешествии к центру Земли.
Иллюзию портило наспех написанное объявление, сообщающее об очевидном, которое Фергус повесил на дверь прачечной.
Джонатан подумал о запертых дверях в подвале. У него не было времени проверить их все на предмет входа в вентиляционную шахту. Он мог потратить целый час и в итоге оказаться не в той шахте. Стучаться в двери и просить соседей впустить его – не вариант и вообще глупая идея. Об их предприятии никто не должен знать.
Кроме того, его спуск впечатлит Ямайку.
В качестве добычи из норы Фергуса он забрал два мотка семиметрового кабеля удлинителя, с розетками через два метра. Каждый был обмотан ярко-оранжевой изоляцией, что делало кабели более прочными и добавляло им сантиметр в диаметре. Это оказалось самой крепкой и практичной веревкой, которую удалось найти в логове Фергуса.
Лучший способ протестировать кабели – размотать их, выбросить один конец из окна и повисеть так какое-то время. Сразу будет понятно, лучше соединить их концы между собой или завязать узлом. Семи метров и его собственного роста должно быть достаточно. Если только шахта не уходит в землю ниже уровня подвала, но это вряд ли. Часть длины уйдет на узлы, крепеж и ширину подоконника. Один из этих удлинителей наверняка выдержит его вес.

* * *

Войдя в квартиру 207, он почувствовал жар и понял, что Ямайка набрала себе горячую ванну. Он хотел поменяться с ней ролями: теперь он полностью одет, а на ней – лишь полотенце…
Но он не ожидал увидеть столько крови на ее полотенце, когда вошел в ванную, улыбаясь.
Кровь у нее на руках.
В руках она держала кота, который пытался вырваться, недовольный тем, что его щупают и вытирают.
– Джонатан, он вошел в ванную весь в крови…
С полотенцем можно попрощаться. Джонатан хотел спросить, настоящая ли кровь. Типичный вопрос для него. В таких количествах та казалась фальшивой. Наполовину наполненная горячая ванна стояла без дела. Она понадобится Ямайке. Кровь была даже у нее на лице.
Я не виноват. Я невиновен, говорю вам. 
– Он ранен?
– Кажется, нет. Но посмотри сюда. – Она отпустила животное. По крайней мере, его лапы были чистыми. Они с Джонатаном отследили, откуда шли влажные пурпурные отпечатки лап.
В полутора метрах от парового воздухонагревателя в стене, на уровне пола, было вертикальное отверстие. С его краев стекали капли почти свернувшейся крови.
– Вот дерь…
– …мо, я сказала то же самое.
Словно мясник вырезал тупым тесаком дыру размером с руку в боку у туши. Края отверстия загнуты внутрь. Верхний слой краски отвалился, обнажив более старые слои, которые загибались вместе с краями в темноту.
Ямайка протянула руку.
– Не трогай! – Она отпрянула, прежде чем Джонатан успел ударить ее по руке. Он достал из чертежного пенала стальную линейку, из которой получилось бы неплохое холодное оружие. Потыкал ею внешние края прорези. Под нажимом еще несколько хлопьев краски отслоились, высвободив свежие капли крови. Анодированная сталь ушла на двадцать сантиметров вглубь, прежде чем он вытащил линейку. Та была вся красная.
Перебивая друг друга, они попытались дать всему этому библейское или копрологическое объяснение. Дыра осталась на месте. К ним присоединился кот. В компании людей теплее. Он попытался понюхать кровавую жижу своим треугольным носом.
Джонатан прогнал его в ярости. Все же было круто, пока не появилось это уродство. Он должен сказать что-то, придумать правдоподобное объяснение, убедить себя и Ямайку, что у них не коллективная галлюцинация.
– Кот приходил и прошлой ночью весь в крови. В таком же шоке. – Джонатан выпалил это таким тоном, будто сообщил о позорной тайне. – Я тогда не мог понять, как он попал в квартиру. Двери были заперты. Уверена, что его здесь не было, когда я уходил?
– Понятия не имею, – прошептала Ямайка. Она сняла полотенце с талии, нашла чистый участок и вытерла им лицо. – Я просто… подумала, что он спал в коробке.
– Я тоже так подумал. А что, если он вошел через эту дыру?
Взгляды устремились на кровоточащую рану на стене. Быть такого не может. Конечно, нет. Ни за что на свете. 
Ямайка отказывалась в это верить.
– Нет, Джонатан. Ты только посмотри. Там полно крови, и мокро, и узко. Ни одна кошка туда не полезет. Они привереды. Ненавидят мокнуть и пачкаться.
– Да, но что, если с другой стороны все по-другому?
– Я не понимаю. – Она снова посмотрела на отверстие. Не-а. Ни за что. 
– Ямайка, это не тайный лаз. Сейчас мы смотрим на внешнюю стену.
Он был прав.
– Вот черт.
Теперь полотенце не пыталось его вытереть, и кот потрогал его лапой. Затем свернулся на нем калачиком и задремал.
– Маленький засранец. Жаль, он не умеет говорить.
Ни за что, приятель. Не при твоей обнаженной подруге. 
Джонатан отодвинул медную задвижку на ближайшем окне и поднял раму. Трухлявое дерево скрипнуло, старая замазка отслоилась. В комнату жадно ворвался холод. Жесткие снежные крупинки царапали руки Джонатана и таяли от соприкосновения с кожей, оставляя на запястьях ручейки ледяной воды.
– Джонатан, какого хуя! – Ямайка отпрянула и обхватила себя руками, словно у нее начались судороги. Она была раздета и не горела желанием испытать на себе ярость озверевшей матери-природы.
– Ой. Прости. Слушай, ты же хочешь, чтобы я достал сверток Круза? Тогда надевай толстовку и помоги мне. Пожалуйста.
Она знала, что у них мало времени, поэтому решила не выходить из себя. Хотя сияние ее зеленых глаз говорило о том, что она еле сдерживается.
– Хорошо. Что я должна сделать?
Он высунулся из окна. На улице бушевала метель.
– Сначала подойди и посмотри. – Снег припорошил его волосы.
Она увидела, что в стене на уровне второго этажа нет никаких кровавых дыр. Холодные и одинаковые кирпичи стойко выдерживали атаки окружающей среды.
– Я уверен, что гипсокартон на стенах не толще двух с половиной сантиметров. Я отколол небольшой кусок, когда въезжал. Теплоизоляция – полное дерьмо. Ее проложили еще до войны. И вовсе не Корейской или Вьетнамской. О противопожарной безопасности я вообще молчу.
– Охотно верю. – Ямайка стучала зубами. Всего полчаса назад ей было горячо снаружи и тепло внутри. Такая игривая, влажная, полная желания. Сейчас она словно пришла в себя от холодного душа. Джонатан закрыл окно, и она с благодарностью вздохнула. Иногда все тело может покрыться мурашками до боли, продрогнуть до костей.
Джонатан привязал один конец удлинителя к трубе воздухонагревателя. Эта труба никогда не была горячей, поэтому не могла повредить провод. Ямайка надела джинсы с толстовкой и укуталась в спальный мешок как индианка. Джонатан снова открыл окно и размотал шнур. Он не доставал до окон первого этажа. В Кенилворт Армс были высокие потолки. Терпеливо, словно рыбак, он намотал шнур на локоть, соединил его со вторым удлинителем и попробовал еще раз. Постарался сделать узел покрепче, так как длины проводов не хватало, чтобы сплести их друг с другом.
Джонатан спустился из окна в своей парке, прикинул расстояние и пришел к выводу, что у него будет два с половиной метра в запасе. Он намотал провод на запястье и попробовал медленно подтянуться. Кабель туго натянулся, и Джонатан опустился на землю. Ямайка наблюдала за ним из окна. Ее лицо напоминало белую маску в нейлоновом коконе. Он ослабил провод и попробовал еще раз. Кабель распрямился, и он досчитал в уме до тридцати, пока висел, упираясь подошвами в скользкие кирпичи. Под весом его семидесяти килограммов кабель растянулся, но несильно. Он дошел до верха здания и покачался. Оплетка затянула узлы. Он закончил испытания прежде, чем вырвал нагреватель из пола. Сегодня он этому не удивился бы.
Кабель выдержит спуск и подъем.
Ямайка грела руки в ванной. Кот спал, вылизав себя до собственного удовлетворения. Пурпурные края прорези сжались до темно-бордовой щели. Лужа крови на полу застыла пленкой.
– Боже, там, наверное, минус тридцать. Или даже холоднее, с учетом ветра.
– Все так говорят. Не жара, конечно.
– Глупость какая. – Он провел по трещине пальцем – сделал то, что запретил Ямайке несколько минут назад. Она была все еще влажной, но сжималась каждую секунду. Стала меньше в два раза.
Ямайка заметила, чем он занят.
– Джонатан…
– Похоже на кожу. Словно порез заживает очень быстро. – Ближе к центру текстура напоминала пластилин. По краям стена уже затвердела. Краска на ней лежала ровно. – Ты видела что-нибудь подобное в квартире Круза?
– Нет! Можно подумать, она промолчала бы о таком. – Фу. Впрочем, я особо не обращала внимания. Ты сам сказал, что кот мог попасть сюда через эту дыру, но не заметил ее.
Джонатан покачал головой.
– Раньше ее точно не было. – Он был почти уверен. – И через пару минут дыра исчезнет.
Ямайка сложила руки на груди.
– Ты собирался сказать что-то вроде «ты ни за что не поверишь, но…».
– Хм. В этом здании происходят жуткие вещи. И я не имею в виду полицейские облавы, домашнее насилие или грабеж. Я начинаю думать, что тот маленький мексиканец пропал, когда залез в такую же дыру.
– Ну, конечно. – Она медленно потерла лицо, словно на нее свалилась вся боль этого мира. – Может, нам сразу в полицию обратиться, чтобы сообщить им о том, что здесь произошло? Эй, Барнетт, мы раскрыли преступление, мужик!
Они оба грустно рассмеялись.
Джонатан смотал провод, запер окно и опустил штору. Он промок насквозь.
– Круз думает, что в здании живет призрак. Рассказывал, будто слышал его стоны. Но сама я ничего не слышала.
Джонатан решил поделиться с ней своими наблюдениями:
– Когда мы спали, я слышал вибрацию, что-то похожее на сердцебиение, если прислушаться. Повторяющийся ритм – бум-ча-бум-ча-ча. 
– Я ничего не слышала. – Она протянула руки к воздухонагревателю, сгибая и разгибая свои изящные пальцы.
– Этот звук не так просто расслышать. Он невнятный, почти за пределами порога восприятия. Когда слышишь его, начинаешь сомневаться в собственной нормальности, но только если находишься один. – Он начал завязывать на кабеле альпинистские узлы, размером с крендель.
– Ты не был один. Ты был со мной, – игриво сказала она. – Хотя вдвоем мы были одни.
– Я никогда не был более одинок, чем последние два года, которые провел с Амандой. Та еще мыльная опера.
Джонатан снял кроссовки и надел зимние ботинки. Капра одолжил ему денег на обувь, и он сразу оценил их удобство. Кованые носки, каучуковая подошва, плотная шнуровка до голени. Усиленные носки не очень нужны, но у него никогда не было такой обуви. Казалось, что круто разгуливать с такой же защитой, как у шахтеров и строителей.
– Но ты все равно ее любишь. Я точно знаю. – Она наблюдала за ним. – Ты злишься из-за нее.
– Как я говорил раньше, деликатность не является моей сильной стороной. Да. Расставание было болезненным.
– Не в прямом, а в переносном смысле? Похоже на любовь. – Она была жестокой не со зла. Просто все понимала и решила, что он разрешит ей быть реалисткой. Он уже не маленький и должен признать, что жертве всегда больнее.
– Если ты согласна с тем, как Бирс  определял любовь, – сказал он. – Когда нет новых впечатлений, начинаешь заново проживать воспоминания и старые эмоции, пока они не испортятся от частого использования и не заплесневеют. Ты доходишь до того, что больше не остается достоверных копий изначальных эмоций.
– Ты – романтичный идиот, – сказала Ямайка. – Или просто собственник, не способный отпустить бывшую. И то и то – извращение.
– Мой приятель Баш посоветовал мне найти новую девушку. Ему легко говорить. – Но Джонатан знал, что теперь у Баша полно своих проблем. Помолвочное кольцо Камелы все равно что ошейник на шее.
– Я бы сказала то же самое. Отпусти бывшую стерву. Что кончено – то кончено. Многие люди не понимают таких простых вещей. Они цепляются за воспоминания, потому что в некоторых из них им было хорошо. Все равно что позволять одному яблоку испортить всю корзину. У меня уже кончаются избитые фразы. Надо жить дальше.
Прекрасная идея. Отпусти ее. Надо жить дальше. Живи своей жизнью, дурачок. Ему нужен был кто-то со стороны, чтобы сформулировать то, что он не хотел говорить об Аманде. Стерва. Да, у тебя есть свой план, стерва, и ты жжешь напалмом всех, кто ему противоречит, даже если они тебя любят, верно? Нет завуалированного способа сказать об этом. Никто никогда не говорил: просто отпусти эту СТЕРВУ. Пусть она идет своей стервозной дорогой и отравляет жизнь кому-нибудь другому, вместо того чтобы цепляться за твою жизнь, словно занудный призрак взаимных обвинений. Джонатан защищал ее больше, чем кто-либо. И не замечал главного – Аманда была одной из этих. Стервой. И ему нужно просто отпустить ее. Она хочет уйти, пускай идет. Даже не пытайтесь любить кого-нибудь против их воли. Ваши отношения превратятся в пустошь. Победителей не будет. Отпусти ее. Аманда – стерва. 
А Ямайка – шлюха. Что она вообще знает об Аманде? Ничего.
Ты опять начал , осознал он. Почему он постоянно позволяет Аманде дубасить его по голове битой плохих воспоминаний? Он сам с этим прекрасно справляется. И продолжает защищать свою мучительницу.
Вместо того чтобы огрызнуться на Ямайку, оберегая чистые и радужные воспоминания об Аманде, Джонатан попытался придумать ответ получше. Эта стратегия была новой, но приятной.
– Эм… ну я ее не отпускал. Скорее, она меня отпустила. Типа того. Я брошенка, а не тот, кто бросил. – В грубой вспышке гнева он представил, как Аманду размазывает фура с надписью «Кока-Кола» на кузове. Из Уэйко . Да. Шлеп. Ужасный несчастный случай на дороге был бы для нее настоящей удачей. Квинтэссенция всего плохого, что с ней случалось. По крайней мере, это сотрет самодовольное выражение с ее лица.
– Мужская гордость – страшная вещь, – сказала Ямайка. – Она делает тебя глупым, заставляет совершать идиотские поступки.
– Сам виноват. – Он пожал плечами. Хватит уже. – Я не старался заслонить память о ней новыми впечатлениями. Взросление не блокирует наше болезненное прошлое, но возводит живописную стену, чтобы не смотреть на него постоянно. Но я цеплялся за боль как компьютер, отказывающийся принимать новую информацию. Когда я наконец не выдержал, то решил переехать в Чикаго.
– И только посмотри на себя! – Она улыбнулась. Ему сразу стало лучше. Обычно он ненавидел, когда над ним смеются.
– Так я оказался здесь. – Джонатан махнул воображаемой сигарой. – Теперь, дорогуша, расскажи свою историю.
Ямайка встала и подошла к нему.
– Джонатан, я думаю, ты – славный парень, правда. Просто немного запутался и остро на все реагируешь, но в глубине души ты славный. Просто слишком часто позволяешь людям ебать себе мозги. И зацикливаешься на плохих вещах. Слишком много думаешь о том, чтобы чувствовать, вместо того, чтобы просто чувствовать. – Она нахмурилась. – И я думаю, что ты только что задал самый тупой вопрос из всех возможных, типа «почему такая хорошая девушка, как ты…» и так далее.
– Упс. Вот дерьмо. Прости. – Он покраснел. Это было мило.
– Не извиняйся. Боже, это еще одно правило, которое тебе надо запомнить. Прекрати извиняться. Она встала у него за спиной и помассировала ему шею. Искренне пыталась его подбодрить, без компромиссов. Или лжи. Какого черта она делает?
– Время идет, – сказала она. – Что дальше?
– Хм. – Он учтиво кивнул. – Я отвечу на этот вопрос, мадам, после того как совершу свой головокружительный спуск.
Он такой… Ямайка пыталась подобрать слово… манерный рядом с ней. Боже, неужели секс так повлиял на него? Он стал заботливым, внимательным и, как только она поставила перед ним цель, – упорным и целеустремленным. Или, как сказали бы неграмотные люди, целеориентированным. Этот человек, которого она почти не знала, был готов спуститься в ледяную темную шахту, чтобы спасти их жизни, лишь потому, что она сказала ему, что их жизни нужно спасти.
Джонатан снял парку и надел две толстовки поверх футболки – для лучшей маневренности. Потом заправил штаны в ботинки. В одной из кухонных коробок он нашел пару свечек и спички с логотипом кофейни на Видвайн-стрит, в которую часто ходил. Ему был нужен запасной источник света – на случай, если что-то произойдет с фонарем, который он одолжил у Капры. Ямайка знала эту кофейню. Она называлась «Бездонная чашка» и находилась через дорогу от Бродхерст-авеню, восточной границы Оквуда.
Джонатан оторвал девяносто сантиметров армированной ленты, скрутил ее в прочный жгут, который продел через ручку фонаря, и прикрепил к своему ремню.
– Зови меня Тенцинг Норгей .
Он надел водительские перчатки, одолженные у Баша, и попробовал открыть окно в ванной. Оно было таким же тугим и несговорчивым, как остальные окна в здании. Отодрать картонную заплатку недостаточно, нужно освободить проем от рамы.
Наконец рама поддалась.
На наружном подоконнике Джонатан увидел размазанные следы фекалий, словно кто-то пытался оттереть от них подошву ботинок. Ножки ванной не стояли на напольной плитке, а протыкали ее. Ванна была достаточно тяжелой, чтобы привязать к ней страховочный трос. Путаница из электропровода напоминала инопланетное макраме.
Джонатан привязал один его конец к ближайшей к окну ножке ванны и аккуратно смотал, чтобы не запутать. Таракан, недовольный вторжением в свои владения под ванной, решил унести ноги. Ямайка раздавила его, как только он вылез на свет.
Джонатан залез в ванну, включил фонарик и высунулся из окна по плечи. Он впервые оказался внутри таинственного придатка квартиры. Пар его дыхания растворялся во тьме в тридцати сантиметрах от его носа. Поток воздуха снизу принес цепкий аромат сухой гнили, пряный, нейтральный и зловонный. Он напомнил Джонатану законсервированный запах вскрытых могил. После первоначального обонятельного шока он казался не хуже аромата протухшего гамбургера, который источала кровь, сочившаяся из стены в соседней комнате.
Он почистил подоконник, смирившись с тем, что придется запачкаться во время спуска.
Свет фонаря упал на рифленый металл, блестевший от влаги. Тягучие капли сверкали зеленью гниения, цветом ботулина или ядерных отходов. Наружная рама измазана слизью. Спуск вниз будет опасным.
– Полагаю, ты не захватила с собой складную лестницу?
– Прости, малыш. Я могу окопаться у оквудского строительного магазина до его открытия и очаровать продавца, чтобы он мне ее одолжил. Но уже без пяти три, а в четыре я надеюсь навсегда распрощаться с этим местом. Понимаешь, о чем я?
Фантазия ударила Джонатана обухом по голове. Несколько тысяч баксов в кармане – и они с Ямайкой едут навстречу приключениям. Возможно, в Калифорнию.
– Глубина больше шести метров. – Конец провода едва коснулся поверхности воды на дне шахты. – Я вижу воду и что-то похожее на мусорный мешок. И кучу другого барахла. Воняет дохлой белкой. Целой семьей дохлых белок. Несколькими поколениями.
Он вспомнил о пропавшем сыне Веласкесов. Нос Джонатана отказался воспринимать аромат мертвого ребенка, замаринованного в слизи.
Ямайка прочитала его мысли:
– Боже, Джонатан, ты же не думаешь, что тот малыш?..
– Я в этом почти уверен, – сказал он строго. – Но это не меняет наши планы, верно? И если я найду его там, под водой, продырявленным палкой насквозь, что мы будем делать? Вызовем полицию? «О да, офицер коп-робот? Мы посреди ночи решили поискать кокаин в шахте и наткнулись на этого скончавшегося индивидуума. Нет, нам больше ничего не известно. Можно мы пойдем домой?»
– Успокойся. Успокойся. Мальчик пропал наверху, в противоположном конце здания.
Они могли бы поспорить, но сейчас это была непозволительная роскошь. Они слишком далеко зашли. Преступники не зовут копов на помощь, как и собаки не наступают в собственное дерьмо.
Джонатан выключил фонарь и повесил его на поясе. Спуск пройдет в темноте. Не стоит рисковать. Вдруг какой-нибудь жилец, страдающий бессонницей, увидит в окне свет, сидя на горшке. Если шахта глубже, чем подвал, то ему придется схватить мешок одной рукой, пока вторая держится за кабель. Не лучший вариант. Когда спускаешься вниз, координация движений нарушается. Он надеялся, что физическая нагрузка его согреет.
Джонатан представлял Кенилворт Армс как живое существо, уже немолодое, но все еще шумное. Его малоподвижные жильцы свернулись калачиком и прячутся или спят, сосуществуя в страхе или ненависти. Происшествия – словно проблемы с пищеварением. Семейная ссора – выпускание газов, хлопнувшая дверь – приступ тендинита. Это объяснило бы ритмичное сердцебиение, которое только он мог слышать.
Джонатан представил себя крошечным смельчаком, готовым спуститься в длинный мокрый пищевод по зубной нити. А черный кот – блуждающий паразит, доброкачественная инфекция, путешествующая по венозной ткани здания. Он мог залезть в один из старых холодильников на одном этаже и вылезти из кровоточащей дырки в стене на другом. Эти отверстия появлялись и пропадали как прыщи – временные односторонние переходы. Сердцебиение здания достаточно сильное, чтобы через них выталкивать кровь.
Сын Веласкесов мог провалиться в один из разломов сознания Кенилворт Армс, где воспоминания устарели, ослабли или просто оказались забыты.
Чем тщательнее сумасшедший изучал дом Ашеров, тем ближе он подходил к управляющему всем безумию. И в самом конце, когда Родерик Ашер окончательно сходит с ума, дом – метафора головы Ашера, череп обреченного и гиперчувствительного человека – раскалывается посредине и обрушивается.
Он поделится этими наблюдениями с Ямайкой, когда они снова будут в постели. А сейчас пора лезть в шахту. Джонатан станет еще одним заблудившимся кусочком пищи, попавшим не в то горло. Лучше вылезти до того, как здание закашляется. Или расчихается.
Кстати.
– Пожалуйста, достань черную пластмассовую баночку из кармана парки. Она в правом наружном кармане.
Ямайка дала ему кокаин и с интересом наблюдала, как он вдохнул толстые дорожки с ребра ладони, не уронив ни пылинки. Потом сделала то же самое.
– Твое здоровье, – сказала Ямайка.
Джонатан услышал скрипучий свист в ушах. Потом в них что-то щелкнуло. Свод его нёба высох. Затем из носоглотки стекла слизь, что обычно бывает после дозы кокаина. Он шмыгнул носом и дважды сглотнул.
Он начал размышлять о внутренней перепланировке. Выдернутые гвозди; двери, снятые с петель; новые стены. Будто сломанные кости, загипсованные под другим углом; новые кости, выросшие там, где не надо, и не способные выполнять свою функцию. Словно человек, переживший слишком много операций.
– Помоги мне. – Он схватился за край ванны и лег животом на подоконник, высунув ноги в окно. Это был самый безопасный способ. Ему не хотелось спускаться головой вперед – так можно удариться о стенки. Лучше повисеть, зацепившись локтями за подоконник, и поймать сцепление.
Ямайка подошла к нему, воспользовавшись беззащитностью его положения.
– Поцелуй на удачу?
– Конечно. – Неожиданно для себя он улыбнулся.
Она взяла его за лицо и поцеловала так жадно, что он чуть не отпустил бортик ванны. Они застонали от удовольствия. Их голод снова пробудился. Когда Ямайка отпустила Джонатана, ее зеленые глаза чуть не поглотили его целиком. Он был бы счастлив утонуть в них, но осталось незавершенное дело.
– Кажется, ты высосала из меня весь воздух, – сказал он запыхавшись.
Она помогла ему спуститься, поддерживая за плечи. Носки его ботинок стукнулись о стенку и соскользнули. Он широко расставил ноги и нашел опору.
Она застегнула красные ремешки перчаток вокруг его запястий, пока он держался за подоконник.
– Хорошо. Переговариваться не будем, а то появится сильное эхо. Когда я доберусь до дна и три раза дерну за провод, вытягивай мешок и брось кабель мне. – Он не хотел запихивать сверток за пояс, чтобы не выронить или не порвать его на полпути.
Она кивнула и заняла свой пост у подоконника. Он почувствовал ее поцелуй на своем лбу.
– Иди, – сказала она.
И он пошел.

Двадцать

Когда Круз очнулся от успокоительного, то обнаружил, что лежит на больничной койке с бортиками и смотрит прямо на Марко, который походил на родственника гориллы, отделавшей его в обезьяннике.
– Ты проснулся как раз вовремя. Я устал читать этот чертов «Спортс иллюстрейтед». – Если бы это был номер с девушками в купальниках, то другое дело.
Настенный телевизор сиял божественным светом. Без звука. Его сияние заполняло тускло освещенную палату кобальтовым свечением, в котором переливались гвоздики глаз Марко. Круз заметил, что его вывихнутая рука профессионально примотана к бортику кровати, а в вены по трубкам капельницы капала глюкоза. Он был одет в больничную сорочку и чувствовал, как ее завязки впиваются ему в позвоночник.
– Ничего себе, какой у тебя фингал.
Травма глаза казалась серьезной и пульсировала от света телевизора.
На Марко был твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Он плотно облегал его грудь. Волнистые светлые волосы – мокрые и взъерошенные. Он похож на Великолепного Джорджа – рестлера из времен молодости Рози. Лицо Марко с квадратной челюстью, поросячьими глазками и скошенным лбом напоминало второстепенных головорезов, которых в спешке рисуют авторы комиксов, из-за нехватки времени или таланта, – одноразовые злодеи, не наделенные характером.
– Ты был в ванной, – сказал Круз. Он вспомнил, как Баухаус задавал вопросы с выражением лица человека, только что проигравшего крупный иск, и адвокаты посоветовали ему не проявлять никаких эмоций. Скорее всего, он допросил Ямайку с пристрастием, чтобы проверить, сходятся ли их истории.
– Ты под действием седативных препаратов, – ответил Марко.
– Который час?
Марко взглянул на свои электронные часы с сотней функций. После того как появилась технология, сообщающая точные цифры, таким людям стало гораздо проще понимать время.
– Два тридцать. Около того. Два тридцать три.
– Что нужно Баухаусу?
Что означало: я из кожи вон лез, чтобы пристроить тебя сюда посреди ночи. Неужели моя лодка дала течь, о которой я не знаю?  Баухаус шлепал губами, когда люди рыли себе могилы собственным языком. Притворись, что тебе все известно, и скажи, что хочешь перепроверить информацию, и жертва сама все расскажет. Совсем как Эмилио во Флориде задает невинные вопросы «что, если», поигрывая своей платиновой бритвой. Только спой не в унисон, и мы подправим твое личико. Так же просто, как срезать белое или темное мясо с индейки другого вида.
– Баухаус хочет убедиться, что у тебя всё в порядке. – Рукоятка большого пистолета под правой подмышкой Марко портила посадку его натянутого костюма.
– Если это правда, вы уже обыскали мою квартиру. – Круз сосредоточился на беззвучной рекламе париков по телевизору. Он хотел вернуть рубашки с вышитыми монограммами. Он хотел вернуть свою беззаботную жизнь. Он хотел убраться отсюда. Как только этот громила свалит, он пошлет Рози сообщение о бедствии с больничного телефона…
…в котором Баухаус, возможно, установил жучок.
– У тебя ничего не нашли. Ты слишком умен, чтобы попробовать одурачить Баухауса. Жаль, ты не в курсе, что произошло с последним парнем, который попытался его наебать.
– Он мне рассказал. Парень сидит в тюрьме за изнасилование несовершеннолетней.
Марко улыбнулся. Не самое приятное зрелище.
– Может, ты и не такой умный. – Молниеносная логика в действии.
Кардиограмма Круза скакнула.
– Что ты имеешь в виду?
– Я знал того парня. Он не в тюрьме. Его нет. Он стал историей.
Круз увидел смятение в бычьих глазах. В их диалоге именно Круз должен был сообщить всю информацию. В задачу Марко не входило посвящать его в обстоятельства исчезновения Джимми Макбрайда. Но он сыграл в нем ключевую роль, и, как у всех садистов, у Марко вставал от воспоминаний кровавых подробностей. Отвратительные пытки, которым он подвергал людей. Мучительные и бесславные смерти, которые он ускорил. Этот человек совершил столько убийств, что не в состоянии их пересчитать. И он ловит кайф от самого процесса. Когда есть что-то, что ты сильно любишь, не можешь держать это в себе… и начинаешь хвастаться.
– Ну? Так что случилось? – Круз изо всех сил старался изобразить раздражение, чтобы это создание, этот убийца понял, что он сыт по горло. Это чувство должно входить в диапазон Марко. – Ты мне сюда дрочить пришел, изображать сторожевого пса или угрожать?
В маленьких глазках вспыхнули алые искры. Неужели он задел за живое?
– Что ж, умник. Читай по губам. Баухаус рассказал мне, что Джимми Макбрайд попал в тюрягу за то, что засунул свой прибор в ученицу средней школы. А ты уверяешь, Баухаус приказал его убить.
– Дурак. – Марко схватился за бортик кровати, и костяшки его пальцев побелели. Он склонился над Крузом и посмотрел ему прямо в лицо. – Какой на хуй Джимми Макбрайд? Парня, который был до тебя, звали Бонер. По крайней мере, мы его так звали. Хер знает его настоящее имя. Но это был он, и он мертв. Так что береги свой зад и радуйся, что двух кирпичей Баухауса не оказалось в твоей квартире. А то сейчас ты лежал бы в морге. – Каждое слово он отбивал толстым пальцем. Пунктуация питекантропа.
Сказав все, что хотел, Марко снял трубку телефона на прикроватной тумбочке и начал тыкать пальцем по кнопкам. Крузу было забавно наблюдать, как кто-то еще проходит телефонную полосу препятствий Баухауса. Может, все дело в морфии – или чем там его накачали дамы в белых халатах в больнице Святого Иуды, чтобы облегчить боль, нерезким, как коричневые буквы на желтой бумаге, наркотиком, – но ему было легко представить недостающие реплики Баухауса в этом разговоре.
Марко-костолом начал:
– Да, это я, мистер.
И Баухаус такой: «Давай пропустим. Круз рассказал, где живет этот Джонатан?»
– Еще нет, сэр. Я…
«Тогда выясни, мудак, и отправься туда и обыщи его хату. Прямо сейчас!»
– Да, сэр. Сделаю. А?..
«И узнай, куда делась эта пизда Ямайка. Заставь Круза тебе рассказать. Перекрой его капельницу или найди шприц и набери в него стеклоочиститель…»
– Да, сэр. Прямо сейчас займусь этим.
Марко повесил трубку и зло посмотрел на Круза. Если Круз увидит его в гневе, наверняка все расскажет.
Но Круз опередил его:
– Скажи, ты говорил с этим парнем, как там его, Джонатаном? Не помню фамилию. Баухаус его знает. Уверен, он тебе сказал.
– Э-э-э? Нет. То есть да, конечно, сказал.
Круз старался сбить Марко с толку и сделал вид, что ему в голову только что пришла блестящая идея.
– Этот Джонатан живет в моем доме. Как ты мог это упустить? Квартира 323. Иди прямо по коридору, мимо лифта. Квартира в дальнем конце здания. Зайди через вход с Гаррисон-стрит. Внизу на почтовых ящиках указаны номера квартир.
– А что насчет шлюхи? Баухаус сказал, она была с тобой, когда…
– Конечно, она здесь, со мной, сосет мой член, – перебил его Круз. – А я откуда знаю? Наверное, она на улице, занимается тем же, чем другие жрицы любви. На твоем месте я бы сначала поговорил с Джонатаном… Ты меня понимаешь?
Глаза Марко метнули ножи. Сейчас он умчится исправлять свои ошибки, иначе Баухаус скормит его пипиську ротвейлеру.
– Надеюсь, ты правду сказал. Тебе же лучше.
При виде удаляющейся спины Марко Крузу сразу стало легче, будто он выпил шот «Джека Дениелса». Марко скривился, словно каменный идол племени майя на унитазе.
Через секунду Круз услышал звонок лифта. Этой ночью в больничном отделении все спокойно.
Ночная медсестра оставила моток бинта на прикроватной тумбочке. Круз прочитал свою медкарту и выяснил, что она придет проверить его через пять минут. Как только она закончила, он выдернул иглу капельницы и замотал руку бинтом. Неплохо бы взять шприц с собой, на всякий случай. Его одежда, наверное, в шкафу.

* * *

Виктор Сталлис обложил погоду трехэтажным матом. С полуночи из-за метели на полицейских обрушился град вызовов. Снег несло на город чудовищными залпами ветра, дующего с озера Мичиган. Метель злобно швыряла снег в любой объект, встававший у нее на пути. Она была жесткой и мучительной. Голодный снежный шторм питался психикой и имуществом всех чикагцев, начиная от наркош с Дивижн-стрит и заканчивая шишками из пентхаусов на Лейкшор Драйв. «Не хотел бы, чтобы у меня этой ночью были такие же огромные окна, как в их квартирах», – подумал Сталлис. Вид за окном напоминал картинку на экране телевизора со статическими помехами. А если стекло разобьется, на то, чтобы его заменить, уйдет его годовая зарплата.
Подразделение Сталлиса патрулировало улицы. От лобовой атаки шторма дворники его автомобиля бешено работали. Бесполезно. Он не осмеливался ехать быстрее пятидесяти километров в час. Патрулируемая площадь Оквуда составляла около восьми квадратных километров. Самый большой недостаток этого района – скука. Но лучше, чем работа в Лупе , из-за которой у большинства офицеров появляется язва на нервной почве.
Виктор Сталлис был не в форме. Он забросил физические упражнения после того, как Лиз оставила эту идиотскую записку на этом идиотском комоде. Который ее идиотская мамаша купила в антикварном магазине в качестве подарка на четвертую годовщину. С Лиз теперь было покончено – не из-за того, что Сталлис был полицейским, а потому, что в конце третьего года брака их представления о сексе перестали совпадать. Он начал предлагать различные вещи. Акробатические альтернативы. Смазки и гаджеты. Доминирующе-подчинительные позы. Другие отверстия. Занятия любовью, которые оставляли на теле следы как после допроса с применением силы. Наручники и полицейские дубинки.
Сталлис надавил на тормоз и потер лицо, чтобы прогнать сон. Он был не пристегнут. Его пояс со снаряжением валялся на пассажирском сиденье. Пять из двадцати пяти представителей закона Оквуда слегли с простудой и гриппом. Вот что бывает, когда слишком часто работаешь двойные смены в такую метель. Сегодня он патрулировал один и ничего не ждал, кроме вызовов о проникновении со взломом или бытовом насилии. Вынужденные находиться в четырех стенах люди способны на странное дерьмо.
Он подумал о том, чтобы трахнуться со шлюхой, которую парни в участке прозвали Оральной Энджи. Было скучно, поэтому он решил развлечься. Он доложил о бомже с травмой головы, которого надо доставить в больницу Святого Иуды, и отправился искать этого самого бомжа. Энджи жила в паре дверей от приемного покоя. Обычно полицейские просили ординатора или медсестру оформить документы. Пока оформляли бумаги, коп с хорошим чувством времени или будильником на наручных часах мог заскочить к Оральной Энджи и надраить себе торпеду.
Но конкретно в эту ночь Энджи валялась в постели, опухшая и неприветливая. Ее гланды распухли из-за какой-то инфекции. Сталлис распрощался с ней, прокляв холод и снег еще раз. Он мастерски стукнул бродягу дубинкой. Травма головы не вызвала подозрений. Но его поездка в приемный покой оказалась пустой тратой времени, не считая оформления документов.
Виктор Сталлис относился к своим сексуальным потребностям с пониманием и мог объяснить их рационально. За годы службы полицейские были свидетелями стольких жестоких сцен, что эмоциональная черствость становилась неизбежной. Поэтому для того, чтобы испытывать простейшие чувства, нужна чрезмерная стимуляция. Его собственные генитальные аппетиты были подвержены влиянию побочного продукта чувственного нейтралитета. По его собственным словам, чтобы попасть в яблочко, ему приходилось шире замахиваться. Лиз его не понимала. Черт, Оральная Энджи была в состоянии постичь эту психологию, не требуя пространных поэтических объяснений. Сталлис даже давал ей деньги. Дважды. Он старался быть хорошим парнем.
Теперь, посреди ночи, он сидел в одиночестве в машине. Его член раздувался, потом сдувался и опять раздувался при мысли о том, что у него могло бы быть с Энджи, несчастной сучкой. Этой ночью на улицах, покрытых коркой льда, не встретишь проституток, так что дружка удовлетворить не получится.
Радио запищало, просканировало каналы, затем затрещало и зашипело. Будто слушаешь панк-рок. Сталлис поставил громкость на минимум. Лампочки на экране продолжили мигать. Спать было слишком холодно. Если он заснет, то превратится в сосульку и окажется в морге больницы Святого Иуды. Казалось, три часа ночи никогда не наступит. Завтра он поменяет ночные смены на дневные. Эта смена заканчивается в три, а следующая начинается в полночь.
Он так рассчитывал на Оральную Энджи.
Посреди этой снежной ночи обледенелые сугробы обжигающе блестели. Снежный вихрь снизил видимость до нуля. Даже включив ближний свет, Сталлис мог видеть только на пару метров вперед. Уличные фонари тускло светили, и он видел не их, а только затуманенный свет, который то появлялся, то пропадал – как облака, проносящиеся мимо иллюминаторов реактивного самолета. Если Сталлис включит дальний свет, он отразится от снега и ослепит его. Это напоминало белую мглу, которая встречается высоко в горах. Свежий снег заваливал плохо очищенные улицы.
Слишком холодно для преступников.
Он даже не понимал, на какую улицу повернул, когда увидел покоцанную «Хонду Цивик»  Ямайки, наполовину скрытую белым сугробом. Он опустил стекло и посмотрел на вход в Кенилворт Армс на Гаррисон-стрит.
Любопытно.
Если Ямайка окопалась в Кенилворт Армс, это может быть как-то связано с облавой, в которой Сталлис принимал участие. Может, здесь сходка наркодельцов или этот ублюдок Баухаус приказал им передислоцироваться. Отступить и перегруппироваться. Сталлису нравилась охота. Наркоторговцы и их тупые подчиненные всегда так предсказуемы. Он мог отрапортовать, что заметил подозрительную активность и решил проверить, в чем дело. Если Ямайка в здании, она отполирует его дубинку между ног, чтобы не попасть в тюрьму, избежать нервотрепки и не получить еще одну запись в личное дело. Да если он прикажет, она подставит ему задницу и будет лаять как гончая собака.
Он вылез из машины, надел кобуру и застегнул теплое пальто с высоким воротником. Угрюмая улыбка на лице, заряженный пистолет на поясе. Как постоянно шутил Рейхольтц – плотно сожми губы, чтобы другие разжали булки.
Занавески на угловом окне первого этажа бешено развевались на ветру. Внутри темно, и казалось, что окно разбито. «Если бы внутри кто-то спал, окно было бы закрыто», – подумал он.
Даже в такую собачью погоду это было похоже на кражу со взломом. А может, и убийство.
За время службы в армии и полиции Сталлис видел много трупов. И сам убил двух или трех человек – зависит от того, кого считать людьми. По его теории, то, что он постоянно видел смерть, сделало его жестким… но нетвердым там, где надо.
К черту Лиз. Жены должны поддерживать мужей.
Он подошел к окну. Подоконник находился на полметра выше уровня его глаз. Отсюда ничего не увидишь. Доложить об этом? Или забить?
Служить и защищать. Он подумал, что защищать было бы легче, если бы его сначала обслужили. После того как кто-нибудь позаботится о его нуждах ниже пояса, он сможет приступить к делам.
Дикая тарантелла бури была превосходным саундтреком для происходящего. Он схватился за подоконник и подтянулся. Скорее всего, это пустая квартира, а стекло выбил шторм. Ботинки скользили по обледенелым кирпичам, снаряжение на поясе гремело. Все эти звуки заглушал вой ветра. Казалось, что снег жалит щеки до крови.
Сталлис включил фонарик. Первое, что он увидел, – кровь. Много крови на полу и стенах, словно пьяный вандал разлил канистру красной краски.
Потом почувствовал запах и разжал хватку. В голове вертелся целый список ругательств. Он сильно ударился подбородком о бетонный подоконник и почувствовал во рту вкус собственной крови. Ни одно из ругательств, о которых он думал, не вырвалось в морозный воздух.
Его падение задержали сильные руки.
На все ушло не более секунды. Словно кто-то ударил его в челюсть и от этого хука затрещало в голове. Он выронил фонарик. Глаза наполнились влагой, и слезы замерзли на ледяном ветру.
Когда ему удалось разжать глаза, на коже появились тонкие порезы. Две секунды назад их не было. От боли опять потемнело в глазах. Инстинкт подсказывал вытащить пистолет из кобуры, а другая часть мозга не могла решить, возмутиться или поблагодарить того, кто схватил его за шиворот.
Ноги Сталлиса так и не коснулись покрытого льдом тротуара. Его подняли вверх, он наконец смог открыть глаза и прийти в себя. Запах, который привел его в чувства, оказался зловонием кровавой смерти, которое часто витает над полем боя. Те, кто сталкивается с безжизненными телами, скажут вам, что с этим запахом ничто не сравнится. И если вы его однажды почувствовали, он навсегда остается с вами, близкий как любовница и зловещий как блестящее лезвие косы старой доброй смерти.
Его колени ударились о кирпичную стену, когда кто-то потащил его вверх. Он почувствовал боль в мошонке. Его черепная коробка была похожа на герметичную консервную банку, внутри которой бешено скакал резиновый мяч, гремя и оставляя вмятины.
Сталлис увидел лицо человека, который посмел так грубо обойтись с офицером полиции.
Вернее, не человека. И не лицо. Его рука потянулась к пистолету.
Сталлис увидел перед собой мокрую физиономию, запачканную гноем и кровью. Казалось, с нее содрали кожу. Оголенные мышцы покрывали мощную челюсть, в которую были воткнуты сотни кривых острых зубов. На макушке чудовища – пульсирующий комок мозгов, похожий на цветную капусту, увенчанный копной окровавленных белых волос. Схватившие его руки представляли собой голые кости, обмотанные обрывками мышечной ткани, словно развалившейся оплеткой электрического провода.
На Сталлиса смотрели пустые глазницы, освещенные ненадежным светом.
Фигура казалась нереальной. Нелепо сконструированная омерзительная карикатура держала его в воздухе неимоверно сильной хваткой. Все казалось неправильным.
На монстре был окровавленный галстук, завязанный свободным узлом. У него не было ни тела, ни ног – лишь позвоночный столб, покрытый освежеванной плотью и напоминавший гусеницу, который прикрывала белая рубашка, пропитанная кровью. Костяная рукоятка выкидного ножа торчала антенной из правого плеча чудовища.
Сталлису нужно добраться до рации. Сообщить: «Код-34» – полицейский в опасности. Он так и не вытащил пистолет. Если погибнет, будет «Код-10-19» . Если пристрелит эту мерзость, у него спросят, насколько были оправданы его действия. Можно стрелять, только если ты уверен, что не попадешь в случайного свидетеля, который может находиться за целью.
К черту эту болтовню. 
Сталлис выхватил «магнум» из кобуры, передернул затвор, приложил дуло к грудине чудовища и нажал на курок. Пистолет издал глухой бах и по рукоятку увяз в зыбучих песках грудной кости. Даже после того, как пальцы Сталлиса, сжимавшие пистолет, разжались, он продолжал висеть.
Удар. Удар. После четвертого удара затылком о раму Сталлис перестал чувствовать что-либо. От рамы отлетели тонкие щепки. Осколки стекла впились ему в затылок.
Слизнеобразное создание чихнуло, и пистолет вылетел из его груди, приземлившись в лужу вязкой крови. Из дула все еще шел дым. Сталлис прислонился к стене. Его тело раскачивалось, словно под воздействием алкоголя, и отказывалось падать на пол.
Чудовище в галстуке было заторможено и сбито с толку. Оно знало, что жило в этой квартире. Знало, что здание хотело, чтобы так и оставалось. Но что ему делать дальше?
Скелетированная рука медленно поднялась, словно управляемая неумелым кукольником, дотронулась до рукоятки ножа, торчавшей из плеча, и ощупала ее, как подросток, который впервые трогает свою щетину. Да. Инстинктивное поведение – вот ключ.
Чудовище со смачным скрежетом выдернуло лезвие из своего плеча. Оно провело кривую, сочащуюся линию, от уха до уха, через макушку Сталлиса. Костлявые пальцы схватились за окровавленные края кожи и потянули вниз, обнажив влажное угощение.
Чудовище было не в состоянии думать. Его инстинкты были отрывочными, стихийными – кусочки памяти, сваленные в бесформенную кучу как элементы пазла. Какая-то его часть хотела вернуться во влажное убежище в тоннелях. Другая была голодна. Третья – мучима непостижимыми кошмарами, невозможными образами, такими же странными и чужеродными, как телепатические сигналы, посылаемые представителями другого вида.
И еще одна часть хотела вернуть себе глаза. Острые глаза, ненавидящие евреев.

Двадцать один

Джонатан не боялся ни высоты, ни темноты. Узкая шахта его не страшила, так как он не страдал клаустрофобией. Ее замкнутость была иллюзорной. Спуск напомнил о тех днях, когда он лазил по пещерам, весь в глине и по локоть в дерьме летучих мышей.
Приятно волновал тот факт, что внизу ждет неопределенность. Он чувствовал себя живым. Его судьба находится в его собственных руках. Забытое чувство, по которому он так скучал…
Спуститься будет несложно. Силы его бицепсов и предплечий хватит на короткий спуск. Ямайка смотрела, как он оттолкнулся от подоконника и повис на кабеле, упираясь резиновой подошвой ботинок в гофрированный металл. Джонатан переложил свой вес на импровизированную альпинистскую веревку из кабеля удлинителя, и та натянулась как гитарная струна.
– Тсс, – предостерег он. Ямайка придерживала провод.
Он держался за кабель левой рукой, а правой нащупал следующий узел. Его ноги соскользнули со склизкой, влажной стены шахты. Спуск будет похож на серию коротких падений от одного узла до следующего… а следующий находился на уровне колен.
Несмотря на крепкую хватку, кабель проскальзывал через его кулак с угрожающей скоростью. Он почувствовал, как его обдало воздушной волной, поднимающейся снизу. Он намотал провод на руку в кожаной перчатке и соскользнул к следующему узлу. Его качнуло в сторону, и он по инерции ударился лицом о гофрированную сталь. Под закрытыми веками сверкнули молнии шока. Сердце бешено заколотилось, пригоняя волну крови к мозгу, который наводнили страшные мысли о скорой кончине, сталкиваясь друг с другом словно автомобили на скоростном шоссе.
Он повис, раскачиваясь как маятник. На его верхнюю губу из носа скатилась капля крови.
– Джонатан! – Даже ее беззвучный шепот гулко отразился от стен металлического тоннеля.
Оранжевая оплетка скрипнула, скользнув по деревянной раме, и на волосы Джонатана упали хлопья краски. Он не открывал глаза и попытался стабилизироваться на ощупь.
– Я в порядке, в порядке. Тсс!
Ржавая сталь, о которую он оцарапал ухо, была покрыта толстым слоем слизи. Наверное, талый снег, попавший сюда с крыши и растопленный теплом здания. Слизь казалась более скользкой, чем просто грязная вода. Если Джонатан хочет продолжить изображать из себя Бэтмена и остаться в живых, ему следует быть осторожнее. Но осторожность требует времени. И он не хотел сплоховать перед Ямайкой.
Джонатан уперся ногами в стену, проткнув слизь носками ботинок и оставив глубокую царапину на металле, потом снова перенес весь свой вес на кабель. Его дыхание выровнялось. Спокойно. Спокойно. Все хорошо. Он открыл глаза и понял, что завис в двух с половиной метрах от ярко освещенного окна ванной, в котором виднелся силуэт наблюдавшей за ним Ямайки. Ее голову окружал серый нимб волос. Выражения лица не было видно.
– Ванна сдвинулась, – шепнула она.
Он повис ровно. На этот раз лучше. Послесвечение из окна ванной исчезло, и он смог рассмотреть жирные капли, сползающие по поверхности стены, растревоженные его спуском. Они напоминали желе из банки с консервированной ветчиной. Капли были цвета никотина, в них виднелись пузырьки воздуха. А может, в них отражался желтый свет окна ванной.
Джонатан оттолкнулся и вытянул ногу. Бабах!
Еще пара узлов – и он сможет отдохнуть на подоконнике ванной квартиры 107. Уже поздно, и он надеялся, что престарелый антисемит давно спит.
Он продолжил спуск, осторожно переставляя руки. Там, где веревка не запачкалась о настенную слизь, спускаться было легче.
Джонатан прикинул расстояние и постарался бесшумно приземлиться на подоконник. Он повис на напряженных бицепсах и плавно соскальзывал, по полметра зараз.
Носки его ботинок скользнули по подоконнику, смахнув с него грязь. Он медленно провел по нему левой ногой и услышал, как щепки плюхнулись в воду внизу. Джонатан на мгновение представил, как падает на дно шахты, погружаясь в ту же мягкую, вязкую жижу, которая запачкала внешнюю сторону картонной заплатки. Лучше не бывает.
Уперевшись пятками в подоконник, он оттолкнулся от него и спустился еще ниже. Колени стукнулись друг о друга. Из темноты окна повеяло ледяным воздухом. По шее Джонатана пробежал холодок. Окна не было. Судя по щепкам, его кто-то выбил изнутри.
Джонатан был слишком занят своей миссией, чтобы уловить могильный запах вскрытых трупов и крови. Внизу тускло поблескивала поверхность воды. Ее глубину было невозможно угадать. Он чувствовал, как затягиваются узлы по всей длине провода. Пора провести быструю рекогносцировку. В этот раз он намотал двойную петлю на локоть, его перчатки намокли, а провод был скользким. Он едва не соскользнул, но успел затянуться вокруг руки. Джонатан включил фонарь и направил свет вниз.
Зеленоватая плесень покрывала стенки шахты; двухмерные сталагмиты на поверхности ржавого железа. Они напомнили Джонатану наскальную живопись. Цвет их блестящих вершин градуировался от цвета окислившейся бронзы до кислотно-белого. Рябь нарушала поверхность мутной воды. Где-то над ним кто-то спустил воду в унитазе. Звук отдался в шахте гулким эхом. В дальнем конце лужи, по его расчетам на южной стороне, он увидел кучу компоста. Разное барахло и отходы скопились у стены, образовав что-то вроде айсберга из мусора. Может, получится приземлиться на его крошечную вершину, чтобы не промокнуть в грязной вонючей воде.
Неподалеку на поверхности покачивался мусорный мешок Круза. Большой воздушный пузырь раздул один его угол, который стал похож на человеческий сосок. Острая деревянная щепка, похожая на бамбуковый шампур, торчала из свертка. Ее конец целился Джонатану прямо в зад. Он едва мог различить предмет в колеблющемся свете: тонкая влажная иголка землистого цвета больше походила на какой-то минерал, чем на дерево.
Он посветил фонарем наверх. Даже под этим неудобным углом было невозможно не заметить кровь в квартире 107. Диаграмма кровавых брызг украшала оштукатуренные стены. Широкая красная полоса тянулась к подоконнику. Тот блестел от пурпурной влаги, словно его выкрасили вишневой морилкой. Красноватые сгустки висели на краях стеклянных осколков и деревянных зазубрин. Свернувшаяся кровь широким мазком поднималась по бортику ванны, потом пересекала еще влажный пол, облицованный плиткой, и исчезала в открытом дверном проеме, словно кто-то затеял уборку половой тряпкой, пропитанной красной жидкостью. Лоскуты изрезанной одежды и ошметки органического происхождения портили чистоту и абстрактную симметрию блестящей бордовой поверхности.
Опасная бритва, сложенная в форме буквы «L», подмигивала Джонатану с внутренней стенки ванны. Похоже, она побывала в чьем-то сердце, а потом с немалой силой была отброшена в ванну, где прилипла к керамической стенке, измазанная вязкой кровью.
Теперь он почувствовал запах. Вонь, которую захотелось немедленно стереть с лица земли, превратить в пепел.
Джонатан быстро расставил приоритеты. Он сам решил посмотреть в окно квартиры 107. Если продолжит висеть на шнуре и таращиться, скоро у него не останется выбора. Сперва надо достать мешок и дождаться, пока Ямайка скажет, что попало к ним в руки. После можно ввязываться во что угодно. Он сам недавно сказал Ямайке, что, если обнаружит в шахте труп ребенка Веласкесов, проигнорирует его, пока не достанет заначку Круза. Правило номер один – придерживаться изначального плана.
Он продолжил спуск… искренне надеясь, что никто не высунет голову из окна квартиры 107, чтобы поздороваться.
Спуск стал небрежнее и быстрее.
Джонатан попытался раскачаться как на тарзанке, чтобы приземлиться на кучу компоста, но вместо этого чуть не угодил в самый центр лужи. Его ноги поскользнулись на пологом дне, и он упал лицом вниз, прямо в слизь, едва не наткнувшись глазом на щепку, торчавшую из мешка. Фонарь выскользнул из рук и ушел под воду, нарушив гладкую поверхность лучом света.
Джонатан еле успел закрыть рот и глаза, прежде чем гора мусора обрушилась и погребла его под собой.
Это было похоже на гидротерапию холодной блевотиной.
Джонатан почувствовал, как липкая грязь с температурой холодного пива «Тихоня» проникает под его одежду, пропитывая ее слой за слоем. Он встал на дно – оказалось неглубоко – и постарался схватиться за хрупкую вершину мусорного айсберга. В его руках она превратилась в желатин. Он барахтался и бултыхался, словно попал в корыто с жидким цементом глубиной полтора метра. Жижа напоминала зеленую удушающую тину, скрывавшую зыбучий песок. Кучу мусора отнесло в сторону примерно на тридцать градусов. По ее краям торчали осколки стекла, заостренные доски, ржавая проволока. Он встал на ноги и схватился за кабель. Пальцы, покрытые маслянистой слизью, уцепились за узел.
Он подтянулся, жадно хватая ртом воздух и дрожа от страха.
У Джонатана получилось расправить кабель, и он погрузился в воду еще раз, по пояс. Его ботинки увязли в жиже мусорного айсберга. Он не сможет проделать путь назад, скользкий как рыба, вымоченная в машинном масле. Единственным выходом была квартира 107, которая казалась пустой.
Но тем не менее. Вся эта кровь…
Джонатан принялся отчитывать себя. Стыдоба, трус, ссыкло. Он стиснул зубы так, что заболели уши.
Фонарь, прикрепленный к поясу, все еще горел и держался на плаву. Но его луч начал подрагивать. Джонатан понимал, что спички в кармане промокли и были бесполезны.
Надо спешить. Одной рукой он вызволил мусорный мешок из-под завала и привязал его к проводу. Потом трижды дернул за кабель и рухнул спиной на кучу мусора, поскользнувшись и широко раскинув руки. Ямайка потянула провод с добычей наверх, и Джонатан надеялся, что он не уйдет под воду глубже, чем доставал кабель.
Мешок качнулся и закрыл собой окно света наверху. Вода с него стекала на голову Джонатану. Он не погрузился глубже, но, осторожно ступая, направился к фонарю. Искусственный свет отражался от пузырящейся грязи как от люминесцентной краски. У стены шахты, под разбитым окном квартиры 107, Джонатан разглядел полоску клепаного железа, которая слегка касалась поверхности воды. Возможно, заваренное подвальное окно или тайное логово Фергуса. Он мог залезать туда, чтобы кормить голубей и трахать дошколят.
Месиво под левой ногой начало проседать быстрее горячей ириски. Джонатан схватился за гофрированный металл, испачкав руки в коричневой смазке, и сумел задержать погружение на несколько мгновений. Фонарь опять ушел под воду. Теперь уровень воды разрезал туловище Джонатана наискосок, от правого нижнего ребра до левой ключицы. Его левая рука в поисках опоры выудила несколько деревянных обломков, настолько пропитанных влагой, что они пошли ко дну, как только он их выбросил. Пальцы нащупали более твердый предмет цилиндрической формы. Он был слишком гладким для куска дерева. Его можно использовать в качестве импровизированной трости, которая поможет не упасть. Он вытащил палку без особого труда и нащупал закругленное уплотнение на одном конце. На свету Джонатан увидел, что держит в руках блестящую пористую кость. Локтевую – самую длинную в предплечье. Когда-то закругленное уплотнение на ее конце было чьим-то локтем. И у этого кого-то руки были чуть длиннее, чем у Джонатана. Совсем не похоже на останки утонувшей крысы или кошки.
Он задержал дыхание, ужас сковал тело.
Любое неосторожное движение – и он снова упадет лицом в жижу. А он не хотел так умереть. Спасибо, не надо. Тело оцепенело и не знало, как поступить. Джонатан хотел завопить и как можно быстрее свалить отсюда подальше. Он осознавал, что стоит на чьем-то скелете, и старался не вдыхать грязный воздух. Может, два или три трупа, скрытые под толщей воды, раздумывают прямо сейчас, не схватить ли живую плоть в ботинках с резиновыми подошвами.
Джонатан услышал, как удлинитель падает из окна, стуча узлами по стенкам шахты. Еще десять секунд, и он схватится за провод, заберется в квартиру 107 и на полной скорости пронесется мимо всего, что там его поджидает, чтобы напугать до смерти.
Он уронил кость, и та пошла ко дну. Под мутной водой она была белесого цвета больных глаз. Жесткие волокна усохшего мяса все еще облепляли ее. Когда Джонатан зажмурился, она по-прежнему стояла у него перед глазами, растворяясь в желтой дымке на краю поля зрения.
Волна двинулась на Джонатана, окатив его подбородок и плотно сжатые губы. Она вымыла обломки из-под мусорного айсберга и откатилась назад. Точно так же вода приходит в движение, когда забираешься в ванну.
Что-то большое только что пошевелилось в подводной яме на дне лужи. Уровень воды поднялся и скрыл полоску клепаного железа, а потом двинулся на Джонатана.
Его дыхание участилось, и он начал скулить. Думать мог лишь о том, что попал в ловушку. До веревки не достать, а здесь, внизу, есть нечто, что желает превратить его в груду обглоданных костей. Нечто очень большое. Эффект от кокаина начал ослабевать. Лед, сковавший горло, треснул.
– Скорее! Поторопись с чертовой веревкой! – Ему было плевать, если кто-то услышит и что этот кто-то подумает.
Где-то в здании один из жильцов, которого Джонатан никогда не встретит, крикнул в ответ, чтобы он заткнулся на хуй.
Конец удлинителя быстро спускался вниз. Хор греческой трагедии. Помощь, ниспосланная свыше самим Богом. Джонатан поскользнулся и неуклюже шлепнулся в воду.
Вытерев глаза, он увидел безглазую вытянутую морду, которая высунулась из воды между ним и люком из клепаного железа. Она была толщиной с торпеду; таким же было треугольное, цвета дерьма тело, которое распрямлялось, обдавая стены шахты маслянистыми волнами. На стенах заплясали тени, и воды наконец поглотили мусорный айсберг.
Слишком много наркоты пронеслось через перегруженный мозг Джонатана, слишком много. Так скорпион жалит сам себя, бегая кругами словно безумный. Слишком много ебаной наркоты, Джонатан!
Крик о помощи разрезал мокрую темноту. Ему наконец удалось схватить самый нижний узел. Он оттолкнулся от мусорного айсберга и всем телом ударился о противоположную стену. Когда Джонатан развернулся, продолговатая голова чудовища замахнулась и бросилась на него, чтобы укусить.
Дважды. Острая боль пронзила его внутренние органы, от почек до легких.
Он вцепился в провод мертвой хваткой и совершил самое быстрое восхождение по незакрепленному канату в истории. Он со всей силы лягнул чудовище в рыло, и оно отступило под воду.
Джонатан ударился о стену шахты со звуком громче колокольного звона, которым отмеряют время в соборе Парижской Богоматери. Его ноги скользили, но двигались быстро, подгоняемые врожденной мотивацией рода человеческого. За считаные секунды он схватился одной рукой за подоконник квартиры 107. Его пальцы порезали осколки стекла. Новая кровь смешалась со старой. Он поморщился, но какая разница. Было больно, но разве боль его остановит?
Довольно странное ощущение… потому что ниже пояса не было ничего. Он больше не чувствовал ног и повис на проводе.
Приятное новокаиновое онемение заглушило чувства. Джонатан все еще держался рукой за подоконник и пытался переварить новую информацию. Он мог издать лишь тихий звук у-у-у . «Я стал призраком, – подумал он. – Призраком, о котором рассказывал Круз. Стонущим в ночи». Чернильное облако наркоза поднялось выше, к его глазам, и нежно закрыло их пеленой.
Фонарь погас со щелчком.
Высоко, в тысячах метров над ним, фигурка смотрела на него из крошечного желтого окна, размахивала руками и звала какого-то Джонатана. Оранжевая оплетка провода гладила его лицо. Он еще раз попытался закричать, но снова издал мурлычущий звук.
Расслабься. Его рука последовала совету.
Пока Джонатан падал вниз, он видел, как свет над ним бешено скачет. Он знал, что несколько раз ударился головой о стены шахты, но ничего не почувствовал. Сначала угасла боль. Потом ужас. Прохладная вода сомкнулась над его лицом. Из его носа поднялось несколько пузырьков, но потом он забыл, что нужно дышать.
У него была эрекция. Он вспомнил, как Ямайка занималась с ним любовью. Воспоминания были приятными и нечеткими. Его член уперся в ширинку армейских брюк. Рука соскользнула с мусорного айсберга и ушла под воду.
Он попытался произнести имя Аманды. Хотел бы, чтобы его последние мысли были о ней. Но, когда волны погребли его под толщей воды, Джонатан уже не мог вспомнить, как она выглядит.

Двадцать два

Круз чувствовал, как его кости скрежещут при каждом шаге. Ломота от холода во всем теле ощущалась словно физический недостаток, а арктический воздух держал в сознании. Но хуже всего было то, что действие обезболивающего ослабло и травмы, полученные во время драки, напомнили о себе болью, вонзившей зубы в плоть.
Его рука была укутана мягкой белой повязкой, проложенной изнутри ватой, как детские пеленки, и покоилась на удобной подвеске из марли и алюминиевых скоб. Эта конструкция не позволяла шевелить травмированной рукой и напоминала плечевую кобуру. В шкафу в больнице Святого Иуды он нашел свою армейскую куртку. В нагрудном кармане лежали пятьдесят баксов мелкими купюрами.
Его армейский жетон потерялся где-то между тюрьмой и больницей. Кто бы его ни украл, забрал не просто ювелирное украшение: лишенный подарка Рози, Круз чувствовал себя без руля и ветрил. Еще одна связующая нить с Флоридой была разорвана. Кусочки его личности осыпались один за другим.
Он помнил, как потерял сознание в душевой кабинке у Баухауса и очнулся примотанным к больничной койке. Рядом сидел Марко с рожей, напоминавшей дуло дробовика. Круз сразу понял, что у него осталось мало времени.
Поймать такси у больницы Святого Иуды оказалось легко. Но чтобы уговорить водителя ехать в Оквуд в такую метель, пришлось раскошелиться.
Перед тем как выскользнуть из своей палаты, он позвонил Ямайке и попал на автоответчик. Он понятия не имел, что сказать, чтобы не выдать Баухаусу свои планы. Скорее всего, телефон Ямайки прослушивали Он надеялся, что она снимет трубку… но что он мог ей сказать?
Электронные уши Баухауса повсюду. Учитывая особенную жизнерадостность Марко, Круз решил, что отсутствие сообщений – хороший знак, и повесил трубку. Прости.
Единственное, что он мог сделать – связаться с Джонатаном и выяснить, что произошло у Баухауса. Можно спросить у него про быстрый и разрушительный обыск, который наверняка произошел в квартире над ним.
Боль пронзила его мозг и напомнила, что шевелить рукой – не очень хорошая идея.
Такси ползло по Гаррисон-стрит, пытаясь преодолеть шторм. Снегопад прекратился. С озера дул ураганный ветер, способный накренить корабль. Нерастаявшие снежные дюны, переродившиеся в новые структуры, заставляли автомобили рычать, погребали под собой пешеходов и останавливали жизнь цивилизации. Ковыляющий город. Он ковыляет, потому что не может идти, заваленный тоннами мягкой древесной стружки, упавшей с неба – бланшированная вода, густая, словно пепел из печей крематория.
Печка в такси еле работала, Круз дрожал. Ему и так было холодно и больно, а когда он выйдет из машины, станет хуже. Такси остановилось возле полицейской машины, припаркованной рядом с другим автомобилем, который стоял на куче грязного снега. Сердце Круза забилось так сильно, что заболело горло.
Он несколько раз пробормотал черт побери  и попросил водителя высадить его за углом, на улице Кентмор, подальше от полицейского автомобиля.
Чаевые? Сам иди на хер. 
Дверь, выходящая на улицу Кентмор, была заперта. По ночам все двери должны запираться на замок. У жильцов есть ключи. Но обычно двери открыты нараспашку круглые сутки. У подножья ступенек снег собрался в сугроб. Дверью не пользовались какое-то время. Почему именно сегодня?
Круз вытащил из-под молнии капюшон и затянул тесемки вокруг лица. Чтобы сделать это, пришлось исполнить несколько болезненных па. Он надеялся, что метель скроет его от любопытных глаз. Стараясь не походить на шпиона, Круз выглянул из-за угла.
Судя по всему, в полицейской машине никого.
Он сделал три шага. Подсветка приборной панели и фары горели. В окнах не видно силуэтов. Может, коп спит внутри? Непохоже. Не в такой шторм. И машина была бы припаркована по-другому. Значит, он в здании, колотит в двери и рыскает в поисках наркотиков, плохих парней и пропавших детей.
Круз подошел ближе; еще один сгорбленный пешеход, продирающийся сквозь предрассветную метель. Замедлил шаг. Любопытный гражданин. Ой, смотрите, полиция. Сейчас все образуется… 
В машине никого не было. Свежий снег сглаживал стык капота и ветрового стекла. Стекло водительской двери было опущено, на сиденье таял снег. Печка в салоне работала, но ключей в замке зажигания нет.
Его первой мыслью было грабануть копов, и побыстрее. Но с травмированной рукой это вряд ли получится. А коп, возможно, периодически выглядывает из двери здания и арестует Круза, как только тот залезет в кабину. Интересно, в полицейских машинах есть сигнализация? Конечно, есть. В любом случае сейчас не время выяснять. В данный момент Круза волнуют совсем другие вопросы.
Входная дверь на Гаррисон-стрит была приоткрыта. Температура в фойе колебалась в районе минус пятнадцати. Круз заметил, что окно одной из квартир на первом этаже разбито и его занавески развеваются на ветру. «Еще кто-то освободил квартиру», – подумал он. Обычно жильцы съезжали под покровом ночи, выкручивая лампочки и выламывая розетки, даже заляпанные универсальной белой краской Фергуса. Свет не горит. Дома никого.
Кровь на раме уже замерзла и покрылась инеем, поэтому Круз не мог ее видеть.
Чтобы попасть в свою часть здания, ему приходилось пользоваться лестницей в конце коридора. Внутренняя планировка Кенилворт Армс была настолько запутанной, что в разные квартиры на одном этаже вели разные лестницы. На втором этаже имелся переход между лестничными колодцами, выходившими на Гаррисон и Кентмор. Но на первом и третьем этаже он отсутствовал. На первом этаже ты упирался в голую стену, кое-как выкрашенную Фергусом в белый цвет. На третьем часть коридора была модифицирована и присоединена к одной из квартир, которая иначе осталась бы без окна.
Если бы Фергус починил чертов лифт, то многих мучений можно было бы избежать. За все время, проведенное здесь, Круз ни разу не видел, чтобы он сдвинулся хотя бы на миллиметр. Малярная лента, наклеенная крест-накрест на раздвижную дверь, была старой и начала крошиться. НЕ РАБОТАЕТ. Может, Фергус покрасил стены в шахте лифта таким слоем краски, что кабина просто не могла пролезть. А может, за дверью уже не было никакой кабины. Фергус сдал ее в ломбард, в обмен на несколько ящиков формальдегидного лосьона после бритья.
Круз прошел мимо дверей холодильника, встроенного в стену первого этажа. В стене были и другие маленькие дверцы, на высоте примерно один метр, запертые на засов, словно вход в квартиры лилипутов. А вот и лифт, опечатанный Фергусом. В этом здании полно дверей, ведущих в никуда.
Погодите. 
Дверь лифта открыта. В кабине горел свет. Похоже, все работало. Круз услышал тихое жужжание. Наверное, приходили инспекторы по лифтам и прижали Фергуса, припугнув законом.
Круз не знал, как поступить. Его больная рука умоляла воспользоваться лифтом. Когда он зашел внутрь, кабина качнулась под его весом. Это вполне ожидаемо. Кабина лифта была размером с небольшой шкаф. В ней пахло средством для дезинфекции и влажным ковровым покрытием. Круз не ожидал, что внутри так чисто. Совсем не похоже на Кенилворт Армс. Кабина даже не была похоже на лифт. Внутри ни металлических деталей, ни поручней, ни рекламных объявлений. Просто коробка с дверьми. Раздвижные створки внутренней двери закрывались автоматически после того, как внешняя была плотно закрыта вручную. Через ромбовидное застекленное окошко, защищенное металлической сеткой, он мог видеть коридор. На уровне его головы располагалась решетка размером с книгу в мягкой обложке. Под самым потолком находился крошечный сервисный люк, примерно в пятнадцати сантиметрах от его вытянутой руки. Лифт приводился в движение старомодными кнопками, по одной на каждый этаж, плюс закрашенный тумблер. Круз догадался, что тот предназначен для аварийной остановки. Он нажал на кнопку третьего этажа и заметил, что рядом с са́мой нижней выгравировано «Н. Вестибюль». Ну и хохма.
Механизм заработал, и кабина поползла вверх, ударяясь о стены шахты. Кривая полоса света проглядывала через неплотно прилегавшие двери.
Круз воздал беззвучную хвалу богу лифтов. Внутри было тепло. Он прислонился к стене. Если бы ему пришлось взбираться по головокружительной лестнице в таком состоянии, каждый шаг вколачивал бы новый гвоздь боли в мозг.
Кабина остановилась на втором этаже. Наверное, лифт еще не был полностью настроен.
Круз несколько раз нажал на кнопку третьего этажа. После краткой дискуссии между колесами и тросами лифт принял решение продолжить путь наверх. Он поднялся примерно на метр и резко остановился, из-за чего Круз едва не упал. Ему показалось, что он находится на борту лодки, которая налетела на штормовую волну. Он отлетел в угол, но остался на ногах. Трос за что-то зацепился, или кабина лифта пораскинула своими механическими мозгами и решила, что пришло время сиесты. Лифт больше не качался. Казалось, он застрял, как толстяк в узком дверном проеме.
Круз снова обматерил Фергуса и переключил тумблер «Стоп». Вверх-вниз, щелк-щелк – ничего. Естественно.
Он разжал внутреннюю дверь. Для этого ему пришлось втиснуть ботинок в проем. Приложенные усилия вызвали мышечный спазм. Он поморщился от боли. Показалось, что все сухожилия в шее растянулись. Дверь второго этажа находилась на уровне его коленей. Пол кабины лифта делил пополам ее окно, затянутое металлической сеткой. Тусклый свет коридора падал на ноги. Надо лишь сесть на пол, выбить сетку ногой и вылезти. Но он колебался. Его внимание привлекло то, что находилось над открытой внутренней дверью.
Кирпичная кладка обрывалась. И Круз увидел вертикальную опору метр двадцать на метр двадцать, за ней – темнота. Между вторым и третьим этажами был разрыв в шестьдесят сантиметров шириной или больше, словно горизонтальный воздушный зазор для звукоизоляции. Хотя вряд ли что-то подобное входило в планы при строительстве этого клоповника.
Круз мог дотянуться до разрыва. Он попятился и встал на цыпочки, чтобы заглянуть поглубже в зазор. Возможно, эта темная дыра простиралась на все здание. Круз подумал, что когда-то это был тайник бутлегеров. Запах сухой кожи вытекал из разрыва и наполнял шахту лифта. Так пахнет на старом чердаке – мумифицированными животными.
Сюда,  подумал он, прекрасно поместится несколько тонн Великого Белого Порошка. 
Концепт наркоты вдохнул в него новые силы.
Скорее всего, об этом идеальном тайнике никто не знает. Им можно воспользоваться позже, когда будут решены более насущные проблемы.
Что-то глухо ударилось о крышу кабины лифта, словно томат, упавший с шестиметровой высоты. Шлеп. Он снова вспомнил о Чиките.
Радость от обнаружения тайника сменилась здравым смыслом. Несмотря на свой внешний вид, лифт – часть империи Фергуса, изношенной, древней, опасной и непредсказуемо капризной. Сейчас он застрял в шахте, висел в воздухе, и на него сверху что-то падало…
…поэтому вытащи уже отсюда свою костлявую задницу. 
Просовывать ноги между внешней дверью и лифтом было страшновато, учитывая, что лифт в любую минуту мог рухнуть вниз. Сетка на двери выдержала простой удар. Его травмированная рука выбрала именно этот момент, чтобы опять разболеться. Последние капли обезболивающего вымылись из кровеносной системы.
Круз понимал, что он не такой узкий и гибкий, как лист бумаги, чтобы упасть вниз, но все равно думал об этом. Точно так же люди, оказавшись на высокой крыше, представляют, что переступают через край. Сила притяжения обеспечит свободное падение. И в конце – позитивная встреча с бетоном, подъемным механизмом и острыми кусками арматуры. Как здорово было бы проводить желеподобную тушу Баухауса по этому маршруту. Круз хотел бы наблюдать за его падением, радоваться раздробленным костям, пересчитывать фрагменты растекшегося мозга.
Боже, как ему сейчас хотелось вдохнуть двойную дозу белого порошка, чтобы прочистить голову. Заострить рефлексы; заглушить проклятую боль в подмышке.
Где-то за закрытыми дверьми на втором этаже закричала женщина. Ну и подумаешь. Леди, у меня есть более важные дела.  Может, кенилвортский призрак не спит в такой поздний час и пугает жильцов.
Еще один бух : большой кулак или еще что похуже ударило в крышу кабины. Круз разжал внутреннюю дверь и подождал, поставив ногу в ботинке на край затянутого металлической сеткой окна. Потом ударил еще раз.
Он представил: механизм лифта сжирает сам себя там, наверху. Разваливается на куски. В любую секунду кабина лифта сорвется вниз.
Если она упадет прямо сейчас, гильотина из стали и бетона отрежет ему ноги. Сломанные кости. Оторванные конечности. Его разрежет пополам, словно ноготь.
Чертово здание сошло с ума.
После второго удара дверь внизу отодвинулась и Круз протиснулся на свободу. Он упал на пол и ударился локтем. Дверь захлопнулась с громким звуком. Несколько мгновений он лежал на полу, вдыхая запах кошачьей мочи. Его сердце бешено колотилось, словно пытаясь придать себе новую форму. Неважно. Главное, он жив.
Круз заново обдумал возможные варианты.
Марко уже побывал в квартире 323 и понял, что его обманули. Так как он разгромил квартиру Круза в противоположной части здания, сразу свяжется с Баухаусом. Им обоим уже сообщили о его побеге из больницы. Нужно предупредить Ямайку, но не по телефону. Джонатана надо ввести в курс дела и предостеречь. Круз считал, что парню ничего не угрожает. У него такие же шансы пострадать от рук Марко, как упасть в шахту лифта.
Круз убрал волосы с глаз и осмотрел коридор второго этажа. В дальнем конце опять закричала женщина. Его квартира находилась в той же стороне. Какая-нибудь сучка получила по роже за то, что отказалась раздвинуть ноги во время месячных. Какая-нибудь мамаша орет на своего пиздюка за то, что не в состоянии его контролировать, совсем как та шлюха Веласкес. Какая-нибудь истеричка, у которой нет всех вещей, которые рекламируют по телевизору, вымещает злость на своем бойфренде-деревенщине. Какая разница.
Или, может, она просто хочет вырваться. Прочь отсюда. Круз мог бы ее понять.
Мысли о Марко и Баухаусе подали Крузу еще одну идею того, как использовать пространство между этажами. По-настоящему отчаявшийся человек может там спрятаться, залезая через люк в крыше лифта. Для этого нужны инструменты, припасы и хоть какая-то подготовка, но нычка надежная. Кто там будет искать? Среди комнат в подвале, замурованных коридоров, перепланированных квартир и неожиданных поворотов в Кенилворт Армс было больше забытых закутков, чем потайных дверей в детективных романах.
Круз не сомневался, что, если как следует поискать, там можно найти чьи-то кости.
У стены напротив двери лифта стоял кривой приставной столик, который украшал пыльный букет искусственных цветов в банке из-под кофе. На полу, рядом с Крузом, валялись обертки от жвачек и окурки, виднелись пятна непонятного происхождения, оставленные животными, детьми или пролитыми напитками. Бычки, затушенные о доисторическое ковровое покрытие, прожгли в нем запятые. Над столиком висел серый овал, в котором когда-то было зеркало. Джентльмены могли проверить, аккуратно ли уложены их волосы, прежде чем нанести визит дамам из высшего общества.
Ну да, конечно. 
Круз направился к восточной лестнице и прошел мимо закрытой двери, ведущей в тамбур Джонатана. Безнадежные крики умолкли. Он остановился.
Ничто не подтолкнуло его постучать, поэтому он стал подниматься по лестнице, ступенька за ступенькой. Пускай Джонатан поспит еще десять минут, если дело дойдет до ночной суматохи.
Когда он преодолел последний пролет и поднялся на третий этаж, из двери квартиры 304 на него уставилось чернокожее лицо. Дверь сразу захлопнулась. Сколько злости и враждебности было в этом взгляде. Ты не моя сучка, ты не мой знакомый, ты не мой лучший друг, так что отвали. 
Круз подкрался к своей квартире как заправский шпион. Такова была его роль этой ночью. Внешняя дверь закрыта, но не заперта. Внутренняя дверь тамбура приоткрыта на семь сантиметров и впускала свет в обшарпанный коридор. Он толкнул ее, готовый сбежать, и тут ему стал понятен еще один ингредиент в яростном взгляде того чернокожего парня, которого он никогда раньше не видел и вряд ли смог бы отличить от Мартина Лютера Кинга.
Киномеханик с отвращением прокрутил весь фильм в кинотеатре сознания Круза. Дурачок. Как же ты не догадался?
Марко входит в квартиру с помощью ключей или отмычки. Проводит быстрый, методичный, профессиональный обыск. Ему знаком метод, который используют федеральные агенты. Он осматривает квартиру миллиметр за миллиметром. Ровно через три минуты выходит из квартиры. В то время как Круз пытается убедить таксиста отвезти его в Оквуд, мудак из квартиры 304 возвращается домой после вечера мелких краж и видит, что дверь Круза приоткрыта. Насторожившись, он заглядывает внутрь. Видит бумбокс, кассеты, фотоаппарат. Марко уже вынул из него пленку. Чернокожий парень решает обогатить один из лучших ломбардов Чикаго за счет собственности Круза, оставленной без присмотра. Он неаккуратен. На грабеж у него уходит в три раза больше времени, чем у Марко на обыск. Чернокожий парень оставляет после себя адский беспорядок. С помощью профи и любителя Круза обчистили до нитки.
Круз удрученно рухнул на кровать. Даже пиво вынесли из холодильника. Он надеялся, что оно было горячим.
Что-то сломалось.
Не в обветшалом здании. И не в его квартире, обставленной обшарпанной мебелью. Круз чувствовал, что у него внутри что-то оборвалось, как натянутая резинка.
Баухаус, Марко, боль, ограбление, нервотрепка – все это уже не важно. Во второй или третий раз в жизни Круз увидел общую картину, а не обычный мир, на который смотрел своими детскими карими глазками.
Он должен действовать. Вот что имеет значение. Вырвать Ямайку из паутины этой свиньи Баухауса. И убедиться, что Джонатану ничто не угрожает. Джонатану, которого Круз почти не знал, но который много для него сделал. Незнакомец, которого надо огородить от всего шизоидного говна, связанного с Баухаусом. Крузу нужно нечто, что поможет рассчитаться с Эмилио. На прощение он и не надеялся… но от сделки никто не отказывается без тщательного рассмотрения. До того как стать главным жеребцом Майами, Эмилио был, прежде всего, дельцом. И Круз должен предложить ему сделку. А еще – изгнать призрак Чикиты, которая по-прежнему падала у него в голове, выскрести ее из черепной коробки.
Следует наладить жизнь, в которой не надо постоянно оглядываться в бесконечном страхе.
Необходимость позвонить на секретный номер Рози набухла, лопнула и заполнила все его существо, перекрыв даже агонию травмированной руки.
В тот же миг он почувствовал себя неуютно на третьем этаже Кенилворт Армс. Ему здесь не место. Слишком высоко. Слишком больно падать.
Теперь ему не нужно напрягаться, чтобы расслышать волнообразный стон кенилвортского призрака, отличительный звук здания.
Круз воспользовался тем, что оставили незваные гости. Он нашел толстовку и потратил несколько веселых минут, натягивая ее на себя, потом надел сверху свою черную куртку. Он закрепил руку, просунув ее под шнурок на талии. Повязку пришлось затягивать зубами. Когда он застегнул молнию на куртке, рука плотно прилегала к телу.
Круз бросил квартиру 307 на произвол судьбы и направился к лестнице, держась подальше от проклятого лифта.
Завернув за угол второго этажа, он столкнулся с Ямайкой, которая выбежала из квартиры Джонатана, не закрыв за собой двери.
От яростного взгляда ее глаз самоуничижение Круза рухнуло на пол, было растоптано и умерло быстрой смертью.
В одной из коробок с кухонной утварью Джонатана Ямайка нашла пару резиновых перчаток. Повезло. Она вытащила удлинитель с привязанным к нему мешком и вся перепачкалась. Провод покрывала липкая жижа. Ямайка попыталась вытереть руки, но только размазала грязь, мутную и скользкую как оливковое масло, но пахнущую по-другому: у слизи был резкий фекальный запах. Но это ее не насторожило. В липкой грязи на проводе чувствовался коктейль из сажи, протухшей морской воды и ассорти других ароматов. Ямайке показалось, что порцию промышленной смазки оставили на пыльном полу, потом перемешали с прогорклым жиром, голубым желе в банке, которым заставляют мыть руки в тюрьме, и большой порцией дерьма очень больной собаки. Затем получившаяся смесь перебродила.
Как обычно, вода нагрелась через какое-то время. Она сунула руку под кран. Грязь секунду сопротивлялась, а затем сползла по направлению к сливу, оставив на ладони пленку. Ямайка оттерла ее бумажным полотенцем, потом бросилась на поиски резиновых перчаток. Действовать нужно быстро, ведь Джонатан, а не она находился на дне шахты, барахтаясь в этом дерьме.
Ее предположение о глубине шахты так и осталось предположением. В ненадежном свете фонаря Джонатана с высоты двух этажей она могла различить лишь тени. Словно наблюдаешь за перестрелкой в тупике темного переулка. Перспектива полностью нарушена. Призрачная акустика шахты искажала звуки таким же образом. Органам чувств нельзя доверять.
Мешок Круза оказался разорван. Сквозь дыру в него просочилось много органической слизи, и Ямайка решила положить его в ванну. Руками в перчатках она расширила дыру и развязала узлы. Склизкая смазка упростила задачу.
Что бы не проткнуло мешок там, внизу, оно забрало с собой килограмм кокаина. Ямайка взяла в руки разодранную упаковку… Внутри ничего не было, белое сокровище исчезло в воде. Половина их добычи украдена.
Вес пистолета в коробке из-под конфет спас второй килограмм, зажав его в изгибе толстого пластика. Ямайка развернула образовавшийся сверток. Ее обрадовало, что он оказался плотно закручен. К удивлению, коробка из-под конфет была абсолютно сухой. На брикете виднелось несколько капель воды, но упаковка цела.
«Сделай, что от тебя требуется» , – подумала она и быстро швырнула конец кабеля Джонатану.
Когда они закончат, его ванную уже ничто не спасет. Лучше самим отмыть с себя эту грязь и свалить. Пускай другой, менее удачливый жилец отдраивает обстановку ванной комнаты.
Ямайка спустила удлинитель в шахту, его узлы скользили между пальцами. Затем положила коробку и брикет на крышку унитазного бачка. Будет глупо намочить их сейчас. В шахте послышались всплески.
Один килограмм. Сорок штук. Может, пятьдесят. Можно разбавить кокаин фармацевтического класса на тридцать процентов, прежде чем он начнет терять свойства. Значит, товара у них примерно на…
Черт. Для того чтобы понять, сколько можно выручить за товар, нужен калькулятор.
Она сидела на краю вонючей ванны в каком-то клоповнике, придерживала провод рукой и испытывала страх и отчаяние. Она была не в состоянии выполнить простейшие вычисления, и это так ее разозлило, что она была готова ударить стену ногой. Жить со скоростью света – просто супер. Мы знакомы? На этой неделе я – Ямайка, а когда-то была человеком.
Всплески внизу стали громче. Она пыталась разглядеть Джонатана, копошившегося в жиже внизу, но не могла вынести вонь шахты. Запах мертвых животных, разлагающихся и кишащих паразитами. Удлинитель со стоном терся о прогнившую раму. К счастью, ванна уперлась в стену и больше не двигалась под тяжестью Джонатана. Самый верхний узел на удлинителе затянулся, и его петля закрылась, словно глаз спящей кошки.
Она знала, что лежит в коробке из-под конфет. Знала с самого начала, даже не заглянув в нее. Вес коробки говорил сам за себя. С неожиданной ясностью она увидела пистолет, который, как и килограмм кокаина на крышке бачка унитаза, мог принести ей свободу.
Все говорят о переменах, о том, как перевернуть свою жизнь. Теперь она готова реализовать эти изменения и чувствовала, что какая-то ее часть сопротивляется. Нет. Лучше оставайся на месте. Сохрани, что имеешь, не рискуй всем. Если рисковать и поставить все на карту, можно проиграть. Довольствуйся стабильностью и не смей просить большего. Ты построила вокруг такую хорошую крепость, глупо ее покидать, оставив позади эти стены, их безопасность и…
– Скорее! – Это был Джонатан. – Поторопись с чертовой веревкой!
Он нарушил собственное правило и закричал. Его голос, усиленный металлической облицовкой тоннеля, звучал глухо и растерянно. Осечка. Что-то пошло не так.
Весь провод находился в тоннеле. Ямайка забралась в ванну, подошвы ее ботинок скользили по липкой жиже, которая стекла с мусорного мешка, валявшегося рядом со сливом и похожего на морского дьявола, мертвого, но все еще смертельно опасного. Она по пояс высунулась из окна и потрясла провод. Если Джонатан не может до него дотянуться, вероятно, он застрял или запутался. С ее стороны никаких петель не было.
Свет фонаря снизу ударил ей в лицо. У нее защипало в глазах. Ямайка отвернулась, на мгновение ослепнув. Она успела заметить, что вся шахта густо измазана слизью. Ее стены поблескивали в луче фонаря. Какая гадость!
Петли на удлинителе запутались в один большой узел, но ей удалось его растрясти.
Они сильно шумели. Ямайка услышала, как голос из другой квартиры крикнул, чтобы они заткнулись на хуй. Еще один тенор в симфонии здания.
Луч фонаря внизу бешено плясал. Шнур качнулся и натянулся. Ботинки Джонатана гонгом гремели по гофрированной стали. Затем она услышала, как Джонатан врезался в стену. Ямайка всмотрелась во тьму, но видела только луч фонаря, который рисовал хаотичные круги, врезался ей в глаза, но ничего не освещал.
Она услышала, как Джонатан закричал. Но это был не крик о помощи. Гораздо хуже.
Глухой стук и всплеск. Провод все еще был натянут, телеграфируя о восхождении Джонатана.
К черту правила. Почему она должна начать им следовать именно сегодня?
– Джонатан? – Весь дом все равно их услышал. Она высунулась по грудь в вонючую шахту и схватилась за провод. Он был слишком тяжелым, но она попыталась тащить его наверх, помочь ему.
Огонь фонаря внизу погас. Словно одинокая звезда в темной бездне наконец упала в объятия смерти.
– Джонатан!
Провод повис у нее в руках. Ямайка не могла знать, что следующий звук, который она услышала, издал Джонатан, ударившийся лицом о стену шахты, когда, кувыркаясь, падал вниз. Потом он плюхнулся в воду и пошел ко дну.
Ее накрыла паника. Имя Джонатана превратилось в вопль. Ямайка никогда раньше так не кричала.
Она услышала тихий стон. У-у-у . Словно воображаемый призрак Круза, незаметный житель Кенилворт Армс. Этот звук был похож на тихое мурлыканье. Почти сексуальное.
Она представила, что он лежит там, внизу, с проломленным черепом. А штука, которая порвала мусорный мешок, торчит у него из груди. Или горла.
Ее мысли ничего не изменят.
Она подождала. Еще пятнадцать секунд. Послышалось бульканье. Она позвала снова… но тихо, понимая, что его больше нет – мгновенная смерть.
На бачке ее приказов ждал пистолет, скипетр власти. Сделаешь, что я скажу. Направь на них скипетр, и они исполнят все твои приказы. С его помощью ты без вопросов попадешь в ту квартиру на первом этаже. И он поможет пролить свет. Разгадать тайну. Шевелите вашей прекрасной симметричной задницей, госпожа, потому что вы обладаете незарегистрированным оружием и запрещенными веществами, которых хватит, чтобы упечь вас за решетку на много-много лет.
Какая-то ее часть хотела остаться в квартире и звать того, кто ее больше не услышит. Еще бо́льшая часть хотела выключить свет и забыться глубоким безответственным сном, без сновидений. Ямайка заставила себя встать. Каждый шаг давался с трудом, словно она переходила реку вброд.
Коробка из-под конфет была обернута прозрачной упаковочной пленкой. Она попробовала ее открыть и оторвала кусок крышки, обнажив черную матовую рукоятку. Поставила коробку на торец. Упаковка с патронами тяжело скользнула вниз. К внутренней стороне крышки скотчем были прикреплены две заряженные обоймы. Тупой медный конец самого первого патрона выглядывал наружу.
Целый полк миниатюрных фаллических символов. Она взяла в руки пистолет и вставила обойму с первой попытки. Казалось, она знала, как пользоваться этим оружием.
Ямайка выходила из двери, упорная и решительная, с пистолетом в руке, когда чуть не столкнулась с Крузом. Он выглядел так, будто только что побывал в зоне боевых действий.

Двадцать три

Иногда место помнит дыры. Коту это известно.
Кот не понимает концепт здания. Только место. Он не знает, что здание намного старше его, что кирпичи в стенах – останки других зданий, давно разрушенных. Кот не осознает, что есть возраст, или время, или смерть. Это человеческие идеи.
Кенилворт Армс построен из частей давно погибших зданий. Коту кажется, что кирпичи пахнут переменчиво.
Кот исследует подвал и останавливается, задавая себе вопросы, но не пытаясь найти на них ответы. Ему известно, что в этом здании постоянно появляются новые переходы, будто солнечные зайчики. Отверстия, которые существуют мгновение и ведут с первого этажа на крышу или с восточной пожарной лестницы в западный коридор. Потом они затягиваются без следа. Кот научился использовать эти заманчиво случайные ходы. Вылезать из них вовремя, до того, как здание вспомнит свою планировку и вернет толстые стены на место.
Иногда кот вылезает с другой стороны грязный и весь в крови. Ему это не нравится, но не настолько, чтобы перестать залезать в загадочные отверстия, которые открываются и закрываются как бутоны под ультрафиолетовой лампой.
Сейчас кот тревожно замер. Он чувствует близость другого живого существа. Прижимается к земле, крадется, осторожно переставляя лапы, и заглядывает за угол.
Большое спящее животное загородило проход. Коту уже не нравится в тоннеле. Слишком жарко, слишком сыро, слишком липко. Он заблудился. Он хочет, чтобы в стене появилось новое отверстие и он мог попасть в другое место. За его спиной – продолжение горизонтального тоннеля, заканчивающегося люком из толстого железа, запертым снаружи.
Нечто свернулось спиралью и спит в луже своей околоплодной воды. Коту оно кажется огромным. Кот замечает множество длинных страшных зубов, похожих на иголки. Ему не хочется драться, но, если его прижать спиной к запертой двери, он будет махать лапами и шипеть, в попытке ранить больнее, чтобы успеть обежать огромное создание. Путь к отступлению лежит впереди – не позади. Чтобы миновать спящее нечто, коту придется протиснуться между ним и стеной или пройти по нему. Но тогда появится риск разбудить создание.
Кот подождет. Но он никогда не ждет слишком долго.
Кот садится, чувствует сырость, снова встает. Наблюдает, как создание дышит. Узнает запах – свежая кровь недавней жертвы, солоноватый аромат пищеварения и уничтожения. Место обращает меньше внимания на это создание, чем на кота. Сам кот точно так же отнесся бы к ленточному червю.
Кот поднимает одну лапу и брезгливо ее отряхивает. Безнадежно. Придется тщательно вылизаться, когда он выберется отсюда. Если выберется.
У кота появилось ощущение, что отверстие скоро появится. Но он чувствует, что равновесие этого места пошатнулось. Оно стало импульсивным и ненадежным. Вспомнило, что надо починить лифт, но потом забыло о его назначении. Кабина лифта застряла между вторым и третьим этажом, ее двери открыты. Коту это известно, потому что он подошел к краю шахты и заглянул в темноту. Кот слышал полуживых созданий, мокрых, злых и искалеченных, которые причитали на крыше кабины. Кот решил не проверять. Ему не хотелось ввязываться в драку. И беспокоить это огромное создание, спавшее в десяти шагах от него и загородившее тоннель своей коричневой распухшей тушей.
Создание похоже на змею, которую кот однажды поймал и выпотрошил, только в нем нет змеиной симметрии. Другое физическое сравнение, которое приходит в маленькую голову – его внимание очень ограничено, – оболочка тухлой сосиски, которой его однажды вытошнило. Это создание на нее похоже. Все во вмятинах, жирное и вонючее, а еще пахнет салом и свернулось калачиком, словно какашка.
А еще оно гораздо больше. И живое.
К нему следует отнестись с уважением. Кот подождет.
Сзади послышался звук капающей воды. Кот обернулся, чтобы проверить, не появилось ли новое отверстие.
Когда он опять смотрит на нечто, оно шевелится. Наверное, ему приснился сон. Жирная шкура свободно свисает, будто на стройное тело натянули мешковатый костюм чудовища. Рыхлая кожа растекается вокруг туловища и блокирует узкий коридор еще больше.
Не просыпаясь, оно отрыгивает кости, широко зевает, обнажив зубы, и продолжает видеть сны.
Кости, исторгнутые созданием, покрыты жировой тканью и желудочным соком. Колечки пара поднимаются в прохладном воздухе. Сломанные ребра, похожие на тонкие крылья из кальция, легкие и воздушные. Человеческая нижняя челюсть, с серебряными и керамическими пломбами.
Кот сохраняет расстояние в десять шагов. Ему не хочется стать десертом или ночным перекусом. Этому созданию хватит кота на один зуб.
Когда создание снова зевает, кот видит, что внутри – круглая пасть, ребристая и покрытая бугристыми волдырями однородного белого цвета. Фосфоресцирующий налет, которым покрыт тоннель, делает последнее наблюдение возможным. Кот не различает цветов, поэтому не может видеть красный цвет. Но он узнает кровь по запаху и понимает, что она свежая.
Лапам кота стало совсем мокро и неприятно. Он отходит назад, почти до металлического люка, высоко поднимая лапы и отряхивая их после каждого шага. Здесь теплее. Он потягивается, поставив передние лапы на стену, подальше от спящего создания. Стена сдается. Кот видит, как под его лапами открывается отверстие.
Кот не способен постичь своим мозгом, что, вероятно, он сам приказал этому отверстию открыться. Зато он знает, как им воспользоваться. Несколько секунд спустя он расцарапал достаточно широкое отверстие, чтобы пролезть через него. Ради того, чтобы убраться отсюда, он не против терпеть сырость и дискомфорт.
Как обычно, кот забывает о спящем создании, едва покинув тоннель.

Двадцать четыре

– Успокойся!
Первые тридцать секунд истерики были громкими и бесполезными.
– Успокойся! Заткнись!
Незнакомцы требовали тишины. Круз и Ямайка кричали друг на друга у лестницы второго этажа. Угрозы неслись из-за запертых дверей, но никто не вышел.
– Нет, нет! – Ямайка тараторила словно пулемет. – Ты не понимаешь, он там, внизу. Он ранен. Мы должны ему помочь!
Она забыла о пистолете в руке: его дуло было нацелено Крузу в пах. Он вырвал у нее оружие.
– Погоди секунду!
Она грубо оттолкнула его.
– Сам погоди. Он там тонет, пока ты просто стоишь здесь!
Со звуком, похожим на рычание, она проследовала на лестницу, задев его травмированную руку. Наркотики , подумал Круз. Такое ощущение, что она под чем-то. 
Кто тонет?
Он хотел догнать ее, но приоткрытая дверь квартиры 207 изменила его планы. Пистолет в руке придал смелости. Он протиснулся в тамбур и заглянул в квартиру Джонатана.
Может, Джонатан тонет?
Внутри: коробки, беспорядок, раскладушка, еще коробки. Кровавые следы. Он отследил их до ванной комнаты и увидел там свой мусорный мешок, который медленно сдувался на дне ванны. Все вокруг перепачкано в крови и дерьме, и окно в шахту открыто. Оно было похоже на распахнутый рот. Увидев оранжевый провод удлинителя, опущенный в шахту, Круз подумал, что можно вставить его в розетку, чтобы поджарить кенилвортских призраков и стерилизовать мертвых или умирающих тварей на дне шахты.
Увидев кило кокса на крышке бачка, Круз забыл о бедняге Джонатане.
Половину заначки удалось спасти. Хотя бы половину. Что бы здесь не происходило, пока он дремал в больнице, половина его вознаграждения лежала сейчас здесь, и этого достаточно. Кокаин надо спрятать. Мистер Марко, ручной громила Баухауса с телом футбольного защитника и мозгом размером с мячик для гольфа, мог появиться здесь, как только поймет, что его обманули.
И пять минут назад Круз совершенно случайно обнаружил идеальный тайник.
На закрытой крышке стульчака лежала разорванная коробка из-под конфет. Внутри находились обойма и упаковка патронов. «Пистолет у тебя в руке, кореш» , – проинформировал его мозг.
Круз пошатнулся, перед глазами поплыли круги. Рука адски болела. Он не мог понять, что произошло за время его краткого отсутствия, и кстати…
…у дома, на Гаррисон-стрит, припаркован полицейский автомобиль, а ты стоишь здесь как идиот с пистолетом в руке и кокаином фармацевтического класса, которого хватит, чтобы впаять тебе пять или шесть пожизненных сроков.
На лестнице послышался шум. Он развернулся и выхватил ствол. Круз не опустил дуло, даже когда понял, что это Ямайка и она зовет его.
Можно швырнуть килограмм кокаина обратно в окно. Пора перестать повторять собственные ошибки. Он решил, что в состоянии вырубить одинокого копа. Столкнуть его с лестницы. И быстро свалить. Раствориться в метели. Залечь на дно где-нибудь, где можно все это выкурить. Позже.
На это нет времени.
Он вспомнил, как Рози сохраняет спокойствие во времена кризиса. Дерьмо было повсюду. Надо постараться его не вдыхать.
Ямайка стояла у двери в ванную.
– Ну же, давай! Ты должен пойти со мной. Скорее!
Одной рукой Круз швырнул кокаин на раскладушку Джонатана и крепче взялся за рукоятку пистолета. У него не получится как следует прицелиться левой рукой, но щедрая жизнь не оставила ему выбора.
Бочком и с пистолетом наготове он спустился по лестнице в квартиру 107, следуя за Ямайкой.
Там темно. И холодно. Он видел, что она застыла в нерешительности на пороге.
Она спустилась сюда, что-то увидела и сразу ринулась наверх. На все ушло секунд двадцать. Ее мозг был способен переварить увиденное только на расстоянии.
Она пропустила его вперед с выражением ужаса на лице.
Единственный источник света находился в ванной.
Круз узнал засохшую кровь, разбрызганную по всей гостиной, по неяркому, размытому свечению. Некоторые брызги доходили почти до потолка. Пятна крови были на шторах. Она пропитывала занавески, которые развевались на раме разбитого окна. Широкие мазки крови на полу. Кое-где под воздействием силы притяжения она собралась в блестящие, еще липкие лужицы. Мебель перевернута и разломана.
Он шел осторожно, чтобы не наступить в кровь. Коридор, ведущий в ванную, точно такой же, как в их с Джонатаном квартирах, походил на дренажный лоток скотобойни. На полу валялся глаз. В самой ванной было еще хуже.
Губы и язык не слушались Круза, и он не мог задать глупые, очевидные вопросы. Это было совершенно не похоже на последний полет Чикиты. Слишком много мяса и крови. Настоящая бойня. Яма для трупов, только без трупов. Зато с огромным количеством улик.
В углу валялась скомканная полицейская куртка, пропитанная кровью. На ее рукаве была нашивка полиции Оквуда. В другом углу лежала фуражка с клоком окровавленных волос внутри. Круз подошел к разбитому окну, выходившему на Гаррисон-стрит. Полицейский автомобиль на месте. По-прежнему пустой.
У Ямайки было выражение лица женщины, которую только что ударил мужчина, которого она по-настоящему любила. Или кто-то ударил ее изнутри. Только сейчас Круз заметил на ней пару ярко-оранжевых резиновых перчаток.
До него дошло, что это квартира престарелого антисемита. Он заметил выдвинутый ящик комода, вытащил из него носовой платок и прикрыл им нос и рот, чтобы не вдыхать эту вонь. Его тошнило. Но у него не было никакого желания добавлять ко всему этому собственную блевотину. Нет, спасибо.
Ванная утопала в темно-бордовом цвете. Как раз работенка для Нормана, маменькиного сынка миссис Бейтс. Окно вентиляционной шахты выбито, на внешнем подоконнике виднелись кровавые следы подошвы ботинок. Во тьме свисал шнур удлинителя, петля на его конце медленно покачивалась. Деталь, достойная полотна Дали, подчеркивающая абсурдность этой кровавой бани.
Круз заметил опасную бритву на дне ванной и задрожал. И вовсе не от холода. Окровавленная бритва, приклеившаяся к керамической стенке, напомнила ему об Эмилио и его платиновой бритве.
Он потерял контроль над своими мышцами и затрясся, не в силах остановиться. Такого рода дрожь прекращается, только когда с тобой покончено.
Шторм ударил Кенилворт Армс волной ледяного воздуха, вытянул занавески наружу, а потом задул их внутрь. Круз и Ямайка почувствовали, как здание сдвинулось. Металл в вентиляционной шахте заскрипел и застонал. Запахи не распространяются в очень холодном воздухе. Хоть какое-то облегчение.
Ямайка подошла ближе, не в силах закрыть глаза или отвернуться. Бандана закрывала ей нос и рот. Она уставилась на окно в ванной, не тупо, но без какого-либо выражения – пустым, выжатым, отсутствующим взглядом.
– Джонатан… – начала она, – он…
Молчание сказало все, что требовалось.
Круз заглянул в шахту и увидел толстый слой слизи на гофрированной стали. Внизу он смог разглядеть бело-красный поплавок перегоревшего фонаря. Россыпь деревянных спичек покачивалась на поверхности воды, казавшейся плотной и грязной. Он потянулся за удлинителем. Спички ушли на дно, вместе с образовавшейся волной. Круз вытащил провод. На его конце была лишь одна петля.
– Если Джонатан там, он утонул. Его больше нет.
Было слишком темно, и Круз не мог видеть грязно-красный оттенок воды.
Когда он оглянулся, Ямайка вышла из ванной. Завывания метели на секунду прекратились. Рама окна в гостиной не была сломана, и она ее закрыла.
То, что трупы или их части отсутствовали в квартире 107, было одновременно хорошо и плохо. Вся эта кровь напоминала Крузу о Чиките, снова и снова; об упавшей женщине, о мертвой точке в центре лужи собственной крови. Ее жидкая красная корона растекается и пузырится вокруг головы.
Еще больше красного? Нет, спасибо. Мне довольно. 
(Дзынь.) 
Круз никогда не любил вино.
Теперь окно было закрыто и холодный воздух в гостиной успокоился. Вонь сырого мяса вернулась с новой интенсивностью. Не в силах его терпеть, Ямайка вышла в коридор.
Он нашел ее в фойе, там, где их держали копы две ночи назад. Она сидела на полу, прислонившись к стене, и прижимала свою сумку к груди будто щит. Ее поразительные зеленые глаза наполнились влагой, но слез не было. Она походила на человека, балансирующего на электропроводе.
Он взял ее за руку. Она его не видела.
– Пойдем наверх. На минутку.
Она отрицательно покачала головой и вырвала руку. Ее плечи ударились о стену. Кто-то стукнул в стену в ответ.
– Ямайка, – мягко сказал он, – эй.
Янтарные искры зажглись в ее глазах. Она пристально посмотрела на него.
– Я в порядке, черт возьми. Просто не трогай меня. Я в порядке. – Она втянула носом воздух, словно хотела выдуть росу из щелей черепа. Холодный воздух прочистил ее носовые проходы.
Его губы опять зашевелились. Он говорил всякую чепуху, пытаясь привести ее в равновесие. Как настоящий мачо, решил, что имеет дело с истеричкой, угрожающей его планам. Пора заняться важными делами, а приходится успокаивать Ямайку.
Ямайка встретилась с ним взглядом и поняла, что для него она никакая не особенная, а лишь истерящая шлюха.
На хуй , подумала она.
Образы кровавой бани глубоко засели у нее в мозгу и шептали: ты никогда не забудешь нас, детка. Она пыталась вытеснить их злостью. Еще будет время ими насладиться. Они останутся с ней до конца дней.
Ямайка перебила Круза до того, как он начал успокоительную речь.
– Не нужно гладить меня по головке. И валиум мне не нужен. Вернись туда и закрой двери. Баухаус сегодня перевернул твою квартиру. Он хочет прижать тебя. На твоем месте я бы как следует обдумала cвои перспективы. Возможно, через несколько часов ты будешь мертв.
Он выпалил с досадой:
– Марко. Этот долбаный идиот. Я сначала решил, что это Марко слетел с катушек и всех там перебил.
– Это не его стиль. – Она вспомнила, как тщательно был проведен обыск в квартире Круза… а потом какой-то любитель обчистил ее. – Но говорю тебе: никто не крадет у Баухауса. Он никогда ничего не забывает.
Весь город на наркоте Баухауса,  подумал Круз. У чувака в крови столько химии, что он возомнил себя божеством, совсем как Эмилио. Только Баухаус хитрый и двуличный. Опасная бритва Эмилио – явная угроза. И Круз скорее предпочел бы встретиться с ней, чем продолжать заниматься этим шпионским дерьмом. Сразись с Эмилио один на один. Покончи с этим раз и навсегда. Не звони Рози. Сделай все сам. 
Ему очень хотелось вдохнуть новую дозу. И он знал, где утолить эту жажду. Из-за нее стучало в висках и урчало в животе.
– Ты должен спрятать кокаин, – сказала она. – Это все, что у нас осталось, и мы можем и это потерять. За нами скоро придут.
– Придут с минуты на минуту, – отозвался он. – Я нашел классное место. Круз указал в сторону лестницы, но она проигнорировала его.
– Я обещала Баухаусу приехать. Если не появлюсь, он начнет подозревать. Возможно, он уже знает, что ты сбежал из больницы. Марко был здесь и ушел.
– Я посоветовал ему проверить Джонатана. Чтобы выиграть время.
Ямайка могла бы обвинить его в том, что он сдал практически незнакомца, но она понимала, что в сложившихся обстоятельствах поступила бы точно так же.
– Мне пора. Назови место встречи, и я буду там через пару часов.
– «Бездонная чашка» на Видвайн откроется на рассвете. – Она кивнула.

* * *

В квартире Джонатана Круз с восхищением осматривал импровизированное альпинистское снаряжение, пока Ямайка надевала свою куртку-бомбер и застегивалась наглухо, чтобы выйти в бурю. Он не хотел, чтобы она видела, как он разрезает пакет и вдыхает горсть колумбийского порошка. Не мог дождаться, когда она уйдет, чтобы приступить к назальному действию.
– Давай лучше встретимся около полудня, – сказала Ямайка. – Бог знает что задумал Баухаус, и я не хочу, чтобы он что-то заподозрил.
Вали уже, думал он, делая вид, что внимательно слушает.
– Встретимся и свалим отсюда. Отвезем дурь твоему приятелю во Флориду. Никто не ждет, что ты вернешься, и мы улетим из Майами раньше, чем Эмилио успеет что-то предпринять.
– И раньше, чем Баухаус успеет пригвоздить мою задницу к горящему дереву.
– Так что привыкай к роли беглеца, дружок, – сказала она. – Может, Рози отправит нас в другой город.
Когда Круз кивнул, Ямайка подумала: «Боже, сработало!»  Круз так хотел нюхнуть, что не обратил внимания, насколько неправдоподобно звучал ее план. Он наверняка плюхнется носом в брикет, не успеет она выйти из входной двери.
Ну и чудесно. Пускай подавится. Тоже мне, наркодилер. 
Джонатан, мне жаль, что я тебя во все это втянула.  Она закрыла дверь квартиры своего покойного друга.
Выйдя за дверь, Ямайка расстегнула куртку, задрала толстовку и переложила в сумку два предмета, которые взяла на первом этаже, пока Круз старался не вдыхать отвратительный запах внутренностей в ванной: связку ключей без вести пропавшего офицера Сталлиса и револьвер с пятью из шести патронами в барабане. Тоже Сталлиса.
Нет времени оплакивать Джонатана. Его жизнь поможет ей спасти собственную. Она отблагодарит его позже, когда поймет, что действительно спасена.
Пяти патронов должно хватить.
Ее план был снова в действии. А ключи Сталлиса добавили к нему новые, более изощренные детали.
Крузу казалось, что ожидание длилось миллион лет и все это время мозг был готов взорваться.
Его большой палец оказался на пути стального лезвия швейцарского армейского ножа. Он поторопился и порезался. Круз слизал выступившую капельку крови. Наконец он совладал с ножом и сделал кривой надрез на упаковке. Но сперва вытер туалетной бумагой капли воды с пластика. Брикет был похож на вакуумную упаковку молотого кофе – твердый, как керамическая плитка, но слегка помятый, как боксерская груша.
Псссс,  сделано в Колумбии.
Брикет ему улыбнулся. Круз набрал на кончике ножа по миниатюрному Эвересту в каждую ноздрю.
Как и во втором брикете, павшем в бою, в этом находился лучший товар Баухауса, девяностопроцентный, почти девственно-чистый кокаин. Чувствовалась совсем небольшая примесь какого-то стимулятора. Метилфенидат, подумал Круз, хотя он не смог бы произнести это название по буквам, даже если бы к его голове приставили пистолет. Или фенметразин. Ничего страшного, если он как следует заправится. Поэтому он вдохнул почти грамм. Теперь в стеклянном шаре внутри его черепа бушевала точно такая же метель, как за окном. Обмен веществ заработал на полную катушку. Бум-ча-ча.  Прекрасная музыка в его сердце отдавалась громом в перевозбужденных венах.
Боль в руке прекратилась, а мозг парил словно дельтаплан. Он ощущал себя в оптимальной форме – бдительный, заряженный, внимательный; глаза готовы захватить цель и уничтожить ее смертоносным лазером. Он был готов ко всему. Следующий шаг чрезвычайно важен, он не должен снижать свою эффективность. Круз чувствовал, как сгорают калории.
В шкафчике над раковиной он нашел аспирин, разжевал пять таблеток и проглотил белый порошок, запив водой из-под крана. Эти таблетки помогут справиться с постоянной головной болью и успокоят травмированную руку. Он промыл ноздри, вдохнув небольшое количество воды. Теперь мог фокусироваться на пылинках, плавающих в солевом растворе глаз.
Идеально.
Круз дышал глубже и быстрее. Холодный воздух приятно пощипывал легкие – чистый, острый, бодрящий. Он отмыл его усталость, словно пятно с грязной рубашки.
Что-то коснулось его ноги. Сначала он решил, что это рука зомби, и чуть не подпрыгнул до потолка. Резко развернулся и едва не упал головой в ванну.
Кот. Всего лишь кот.
Черный кот, которого он видел в коридоре несколько дней назад, терся об отверстия для шнурков на его ботинках. Может, это кот Джонатана. Он по ошибке принял Круза за своего друга.
Сперва ему показалось, что кот ранен. Он оставлял кровавые следы. Но было непохоже, что ему больно. Круз подошел к двери и убедился, что она закрыта. И кот абсолютно точно не попал сюда через окно в ванной. Ни один кот, даже если у него есть мозги, не смог бы взобраться по проводу Джонатана, учитывая всю эту гниль и слизь, которую Круз видел в шахте.
– Хорошо, котяра, откуда ты? Ты был здесь все это время?
Ответа не последовало. Тупой кот. 
Он проследовал за Крузом в гостиную. Как и в квартире Круза, коробка с самым большим окном по определению была гостиной. Не считая ванной, это единственная настоящая комната. У Джонатана было больше книг, чем Круз видел за всю свою жизнь. Они еще упакованы в коробки. Так и останутся в них, пока кто-нибудь, кому плевать на читательский вкус Джонатана, не сдаст их в макулатуру.
Круз последний раз был в библиотеке, когда учился в четвертом классе. Он прочитал названия на корешках. Собрание сочинений Уайльда. «Джиу-джитсу для Христа» , «Победитель не получает ничего» , «Алмазный буйвол» , «Холод в июле» , «Простое искусство убийства» . Откуда этот парень знал, какая книга ему понравится? Как вообще можно покупать книги, не прочитав их? Обложки только путают и делают книги совершенно непонятными. О них даже нельзя судить по обложке. С чего тогда начинать?  Он взял в руки первую попавшуюся и попытался разобраться в Ницше. На стикере на одной из страниц рукой Джонатана было написано:
Хватит дистанцироваться от страха. 
Встреться с ним лицом к лицу. 
Победи его или УМРИ. 
Больше похоже на непонятные инопланетные символы.
Размышляя о прочитанном, Круз заметил кровавую трещину в стене у окна, которое сдвинулось примерно на метр; но он не мог этого знать.
Инстинктивно Круз пробормотал что-то нечленораздельное.
Трещина походила на порез на толстой коже и рассекала кожные слои штукатурки, обшивки, гипсокартона и спрессованного пепла. На ней каплями пота выступила кровь. Ее капли собрались на поверхности стены вокруг трещины. Если надавить на ее края, кровь просачивалась более интенсивно.
Круз взял в руки одну из книг Джонатана и просунул ее в щель. Кровь смазала отверстие. Круз отпустил экземпляр «Последнего поцелуя»  – и стена проглотила книгу. Глыть. И след простыл.
Потом, словно она для этого и появилась, трещина сомкнулась и исчезла, оставив шрам на стене и несколько капель крови на полу. Она закрылась прямо у Круза на глазах. Кот со скукой наблюдал за происходящим. Ничего нового.
Круз грохнулся на задницу.
В его голове пронеслись бесполезные вопросы: какого хуя здесь происходит? 
Публика, которая все это время стоя аплодировала в его кровеносной системе, начала рассаживаться по местам. Пора выходить на бис. Круз нюхнул еще раз и смазал остатками порошка десны. Он порылся в коробке с кухонной утварью и нашел пищевую пленку, которой обернул брикет с кокаином. Затем нашел рюкзак Джонатана, засунул в него кокаин, пистолет и патроны.
Он не хотел брать кокаин с собой на встречу с Ямайкой. Лучше спрятать его в тайнике в шахте лифта, пока Баухаус не успокоится. А потом вернуться за ним ночью и свалить, уже навсегда. Таков был план.
Надо придумать, как заставить лифт остановиться между этажами. Можно попробовать вылезти через люк, пока лифт стоит на втором этаже, и так добраться до тайника. Тогда ему понадобится стул или что-нибудь в этом роде. Рука болела меньше. Может, он сумеет подтянуться на ней один раз.
Круз захлопнул за собой дверь квартиры и услышал, как щелкнул замок. Если получится вызвать лифт на второй этаж, значит, ему можно доверять. По крайней мере, пока.
Механизм заработал. Круз слышал, как лифт со скрежетом и скрипом поднимается вверх. Страшно подумать, в каком состоянии тросы.
Когда двери открылись, Круз передумал заходить внутрь. На полу кабины его поджидал пропавший ребенок Веласкесов. Точнее, его половина.

Двадцать пять

Когда этот фильм успел превратиться в комедию?
Откуда в жизни берется абсурд, самая здравая реакция на который безудержный смех? А потом ты сама становишься двигателем этого абсурда.
Машина качнулась от сильного порыва ветра, и Ямайка выкрутила руль. Рулевое колесо обернуто в профессиональный шероховатый чехол, а машина оборудована гидроусилителем руля. Печка в салоне дышала теплом. Механический кондиционер. Еще одно благо цивилизации.
Она даже не думала о помповом ружье, которое лежало на соседнем сиденье. Фуражка на ее голове превращала все в комедию абсурда.
Поприветствуйте специальных гостей нашего цирка уродов: Граучо, Чико, Харпо  …и Фифа!
В ее мозгу всплывали цитаты из полицейского досье. Соучастница убийства. Виновна в хранении наркотических средств с целью продажи. Сокрытие незарегистрированного огнестрельного оружия. Кража огнестрельного оружия. Соучастница, опять, убийства, опять, на этот раз офицера полиции. Угон автомобиля. Преднамеренная кража собственности полиции. Самовольно покинула место убийства. Не позвонила маме.
Выдает себя за сотрудника полиции. Ха. Ха. 
Она сдвинула фуражку Сталлиса на затылок, чтобы козырек не съезжал на глаза. У Сталлиса была большая голова. Ямайка не в первый раз надела эту фуражку. Сталлис пару раз заставлял ее примерять свой головной убор, когда она отрабатывала залог в изощренной форме. Ямайка видела Сталлиса ниже пояса так же часто, как и выше шеи.
Шторм не давал разглядеть, кто сидит или не сидит за рулем полицейского автомобиля. Видимость была близка к нулю. К причинам, по которым она надела фуражку, добавились чувство вины и паранойя.
Попытки разглядеть дорогу сквозь непрекращающийся снегопад были сравнимы с попытками плыть против течения. Левое переднее колесо провалилось в яму, покрытую льдом. Ямайка вцепилась в руль и сломала ноготь. Серая слякоть заляпала ветровое стекло и сразу замерзла. Дворники натыкались на нее, пока наконец не отскребли от стекла. Кусок мутного льда откололся и скатился вниз.
Мысленно она перебирала оправдания. Лживые, крысиные.
Вряд ли оквудские служители закона заметят ее и арестуют в такую ночь. Но осознание этого не ослабляло страх и не делало его менее выматывающим. Что она скажет, когда ее арестуют? Наверняка у полицейских возникнет множество вопросов. Она увидела следы кровавых убийств в Кенилворт Армс… не смогла найти телефон… выбежала в метель и наткнулась на полицейскую машину с ключами внутри. Может, они поверят в ее дикую историю, если она предоставит им полицейский автомобиль в качестве доказательства?
Короче, она скажет, что запаниковала.
В оквудском полицейском участке полно придурочных мачо. Они будут счастливы поверить в то, что крошка Ямайка, эта крутая баба с яйцами, обосралась и сбежала как испуганная лань. Ха. Женщины, что с них взять.
Даже с усиленным рулевым управлением попадать в повороты было сложнее всего. Она чувствовала, как тяжелый кузов заносит и он задевает припаркованные машины, погребенные под снегом. Ей не хватало смелости включить сирену и мигалки. Зачем? В этот час дороги все равно свободны. Она нащупала выключатель полицейской рации и вырубила ее. Слышать чужие голоса сейчас ей совершенно не хотелось. Трансляция кое-как прорывалась через чудовищный вой атмосферных помех. Она не могла разобрать, что говорили голоса, и не нуждалась в компании призраков. Ямайка и без них чувствовала себя виноватой.
Не разбирая дороги, она вывернула руль вправо.
Бампер машины влетел в водительскую дверь «линкольна» , наполовину погребенного в сугробе. Она разбила губу о руль, удар отозвался в позвоночнике. Надо переключить передачу, отъехать назад, потом повернуть… Она ехала со скоростью не больше сорока километров в час. Пятнадцатиминутная дорога до извилистой подъездной дорожки к дому Баухауса заняла почти час.
Ямайка вся вспотела. Задние стекла машины полностью замерзли.
Пот, который покрывал спину, был смесью нервов и жары, в пропорции 50 на 50. Стекла сзади запотели из-за ее дыхания. Существовала большая вероятность, что после сегодняшней ночи она проведет пару десятилетий в камере с унитазом без крышки. Она все поставила на кон, и если ей суждено потерпеть неудачу, то в ее списке есть несколько пунктов, которые надо вычеркнуть до того, как ее выбросят за борт.
Пункт № 1… 
Совсем немного людей в мире знают, как управлять собственным будущим. Для остальных жизнь – это загадка. Они ждут внешних чудес, чтобы обосновать свой выбор: смерти, божественного вмешательства, наркотической зависимости, выигрыша в лотерею. Ее крошечная квартирка в районе Элмвуд Парк рекламировалась как «квартира-студия для работающей женщины». В ней она выполняла растяжку перед стареньким японским телевизором в несвежей спортивной одежде. В ней она надевала утяжелители для ног и заваривала каркаде и мечтала купить себе CD-плеер на Рождество. В ней она никогда не читала газет и не смотрела новости по телевизору. Она спала, укутавшись в простыни с набитым рисунком на подержанной кровати 160 × 200 см, которую купила у другой проститутки. Ей иногда снились кошмары, но не связанные с сексом.
Джонатан – бедняга Джонатан, черт возьми  – так и не узнал, как важно ей было не возвращаться в «квартиру-студию работающей женщины» в ночь после ареста Круза. Той ночью контакт ей был жизненно необходим. Контакт с другим человеческим существом. Никто из знакомых Ямайки не подходил под это определение.
В своей квартире она долго стояла под душем и никогда не принимала ванну. У Джонатана принимать ванну было нестрашно. Она подолгу смотрела на себя обнаженную в двустворчатое зеркало и тщательно искала любые намеки на стресс или возраст, чтобы пойти на неприятеля в косметическую контратаку и заставить эти признаки старения отступить. Пусть растяжки и варикоз нападают на слабых духом.
Рассматривая себя в зеркало, она думала о трагикомических вещах. Считала, что ее вагина «находится в прекрасной форме». Размышляла, сколько литров спермы она «переработала». И сколько бутылочек ополаскивателя для полости рта использует за всю свою жизнь. И будет ли она когда-нибудь достаточно спать по ночам.
И существует ли любовь на самом деле.
Химические развлечения и их доступность были огромным минусом. Слишком много экваториального порошка. Сколько килограммов она употребила за свою жизнь? Баухаус и ему подобные были счастливы щедротами подгонять своих мотыльков к огню лампы. Для Баухауса люди – игрушки. Ты заводишь их, они выполняют свои трюки и в конце концов ломаются. Особенно если ты играешь с ними часто и грубо. Он брал их в руки, но никогда не трогал по-настоящему и относился к ним как к товару.
Несправедливо, если Баухаус по-прежнему будет совершать свои махинации, когда она ляжет в могилу.
Она была такой же собственностью Баухауса, как его барная стойка из оникса, или проекционный телевизор, или гараж, полный лимузинов и дорогих гоночных машин.
Пункт № 1 заключался в простом императиве: избавься от Баухауса. И от подобных ему паразитов. Разве я недостаточно наелась дерьма, чтобы понимать, что скрывается под всей этой позолотой? 
Пункт № 2: прекрати свою стагнацию, думала она. Изменись. Вырвись на свободу. Спаси себя. Ты же знаешь, что случилось с Джонатаном. 
Пункт № 3: если таким людям, как Джонатан, приходится умирать… это должно быть не напрасно. 
Пункт № 4: если ты умрешь – найдется ли кто-нибудь, кому не наплевать? 
Она больше не испытывала отдельных эмоций. Страх, злость, боль и смятение смешались с изнеможением в однородную массу и повесили камень чувства вины ей на шею, туго затянув веревку и вознаградив адской мигренью. Она больше не в состоянии наблюдать со стороны за этим цирком. Нельзя притворяться, что в ее реальности все идет как надо. Чаша терпения переполнилась и вот-вот взорвется. Она должна действовать. И эти действия навсегда изменят ее жизнь. Пора искать себе новый дом. Или пакуешь вещи заранее, или ждешь, когда крыша над твоей головой обрушится.
Последней каплей стал взгляд Круза, который она видела несколько минут назад. Его патологическое, практически нескрываемое желание зарыться в кило дури на унитазе Джонатана и поглотить его, сейчас, сейчас, поскорее, прямо сейчас, пока я не умер. 
Круз больше не думал о кокаине как о финансовом резерве. Их план, родившийся в панике и отчаянии, утонул вместе с Джонатаном и превратился в талый грязный снег. Ей нужно вырваться из этого замкнутого круга. Она спасет Круза, если сможет. А если он окажется балластом, смахнет его как пылинку с плеча.

* * *

Ямайка чуть не проехала мимо поворота к дому Баухауса. Автомобиль ехал против ветра, свет его фар отражался от снежного вихря и больно бил по глазам. Было темно, снежный покров заглушал шум шин.
Она выключила фары и спрятала ключи под ковриком. Заткнула револьвер Сталлиса без одного патрона за пояс под толстовкой. Его рукоятка незаметна под объемной курткой-бомбером.
Одна из кокаиновых побрякушек Баухауса, Чари или Кристал, впустила ее после быстрой идентификации. Она никак не могла запомнить, кто из них кто. Сам Баухаус восседал на полукруглом диване в центре гостиной. В шелковом смокинге, мешковатых бархатных брюках и новеньких мокасинах из кожи олененка на босу ногу. В седеющих волосах на его груди запутались золотые цепи на восемь или девять тысяч. Чари или Кристал – другая – пищала как ночной грызун и смотрела MTV на проекционном экране. Рваный монтаж, быстрые движения, цвета, выжигающие глаза, – кислотные галлюцинации шизофреника. На ней было распахнутое полотенце. Одна ее рука лежала на лобке, словно забыв о своей миссии, вторую она запустила в миску с сырным попкорном. Вокруг ее рта начали появляться прыщи из-за дряни, которую она постоянно ела. Скоро Баухаус избавится от нее.
Убьет, если ей повезет.
Рядом с Баухаусом сидел гость, которого она никогда раньше не видела. Он посмотрел на вошедшую Ямайку, словно она прервала обмен чрезвычайно важной информацией. Мужчина замолчал и улыбнулся ей. Его оскал словно пропитан оливковым маслом. У него густые черные волосы. Он был из той породы мужчин, у которых густой волосяной покров растет по всему телу. Высокий широкий лоб. Красивые скулы сужались к острому подбородку и делали его похожим на богомола. Само лицо выдавало любителя искусственного загара и было неестественного бронзового цвета, на фоне которого глаза казались выпученными. Белки выделялись вокруг радужки. Казалось, он немного не в себе.
От него пахло человеком, который готов заплатить за нее наличкой здесь и сейчас, но нежным с ней он точно не будет.
– Легка на помине, – начал Баухаус, жирный и счастливый. Он убавил звук на телевизоре и, кряхтя, изменил положение ног. Потом эффектно взял кубинскую сигару, двадцать три тлеющих сантиметра, из кварцевой пепельницы и затянулся. – Подойди ближе, крошка. Хочу тебя кое с кем познакомить.
Чтобы я ему отсосала, подумала она.
– Это мой хороший приятель из Флориды, Эмилио.
Эмилио встал, учтиво поклонился и пожал ей руку. Дольше, чем требовалось. Когда он нагнулся, она заметила платиновую опасную бритву на цепочке вокруг шеи. Ему с трудом удавалось скрыть хищническую природу своей улыбки.
Баухаус попытался выпустить колечко дыма. У него не получилось.
– У вас с Эмилио есть кое-что общее, дорогуша.
Дерьмо – вот и оно, словно нож в спину.
– Мы произошли от обезьян? – Она мило улыбнулась.
Они пропустили шутку мимо ушей. Баухаус дымил сигарой. Ее конец промок насквозь.
– Наш славный коллега Круз. Ты случайно не знаешь, где его найти, сладенькая?
– Я слышала, он в больнице Святого Иуды. Ты лучше меня знаешь. Сам его туда отправил после того, как вы с Марко с ним закончили.
– Ммм. – Баухаус не нуждался в кратком пересказе. – Боюсь, эта информация устарела. Марко отправился его проведать. К сожалению, Круз сообщил Марко ложную информацию о том, где найти твоего друга, Джонатана. Помнишь своего тощего дружка Джонатана? Я не слишком быстро говорю?
Она пожала плечами:
– И что?
Их прервал большеглазый Лорд Альфред, под кайфом. Он подал Эмилио, который пока не произнес ни слова, кружку черного колумбийского кофе. Из внутреннего кармана пиджака «Версаче» Эмилио достал пузырек из резного черного нефрита. К винтовой крышке пузырька тонкой цепочкой была прикреплена крошечная золотая ложечка. Две порции исчезли в кофе. Он заметил, что она за ним наблюдает, и натянуто улыбнулся.
Не кокс. Мет. От него сильнее штырит.
Баухаус щелкнул пальцами, и Лорд Альфред замер. Пальцы его ног барабанили по ворсу ковра от нечего делать.
– Убирайся, – сказал Баухаус. – Можешь идти. Иди на хуй. – Лорд Альфред поспешил выполнить приказ.
Баухаус вернулся к позе злодея из фильма про Джеймса Бонда. Пришло время для его речи. Он закрутил свой мяч в надежде угодить им в лузу.
– Сладенькая, не забывай, некоторые наркотики плохо влияют на память.
– При чем здесь Джонатан? – Она наблюдала, как Эмилио выпил кружку кофе одним глотком.
– Мне не нужен от тебя его адрес, потому что я уверен – Марко его уже выяснил. Но знаешь, что самое забавное во всей этой истории?
Баухаус ждал ее вопроса. Он не последовал. И Баухаус нахмурился:
– Как только Марко вышел из больницы, Круз, наш дорогой партнер, просто… испарился. Словно волшебным образом исцелился и, не знаю, ушел оттуда на своих двоих. А ты, конечно, не в курсе, куда он направился, золотце?
Глаза Ямайки сузились.
– Хочешь сказать, ты отправил Марко выбить из Круза информацию, а тот ускользнул?
– Грубо говоря, да. – Его глаза как у геккона блеснули, и она поняла, что сейчас лучше не смеяться. Эмилио, хороший приятель Баухауса из Флориды, становился пунцовым при каждом упоминании имени Круза.
– Я его не видела. – Сделать паузу сейчас было подобно смерти. – Джонатана тоже. Как думаешь, зачем я сюда пришла? Думала, все будут здесь. Учитывая произошедшее, сейчас Кенилворт Армс – не самое безопасное место для Круза.
– А что сталось с Джонатаном? Молю тебя, скажи.
– Пошел в кино. Провалился в нору. Мне откуда знать?
– Мне показалось, в прошлый раз ты его защищала. – Он еще раз затянулся вонючей сигарой и выбросил ее в пепельницу. – Трахалась с ним прошлой ночью?
Она не ответила.
– А-а-а. – Казалось, он только что с удовлетворением пернул. – Посмотри на нее, Эмилио. Она сделала это. Она позволила юному Джонатану засунуть биту в свою маленькую липкую дырочку. Думаю, она что-то от нас скрывает. – Он зашипел от удовольствия.
– Думаю, мы должны не забывать о презумпции невиновности и выразить даме наше понимание, – предложил Эмилио. – Не забывай, Баухаус, некоторые вещи завоевываются добротой, а не унижением.
Она переводила взгляд с одного на другого. С масла на жир.
– Расскажи нам все, дорогая, – сказал Эмилио. – Мы лишь хотим, чтобы ты помогла нам помочь Крузу. Может, есть еще что-то, что подскажет, где он сейчас? Баухаус говорит, он ранен. Это меня беспокоит. Если он ушел из больницы под действием обезболивающего, с ним может произойти… несчастный случай.
Чари не глядя схватила Баухауса за пах. Он ее оттолкнул, и она начала искать свой клитор.
– Я уже сказала, что последний раз видела его здесь.
Баухаус кивнул. У него был вид учителя, которому ученик сообщил, что его тетрадь с домашней работой сожрала собака.
– Той ночью твой дружок Джонатан украл мой товар. С твоей помощью.
– Что? – Ей начинало это надоедать.
– Я покажу тебе видеозапись, если хочешь. На ней четко видно, несмотря на слабое освещение, как ты собственноручно наполняешь несколько коктейльных трубочек моей лучшей четверкой и прячешь их в парке Джонатана. Вспомнила? – Он фыркнул. – Конечно, мои угощения предназначены для гостей, дорогуша, но ты могла бы спросить разрешения.
– Не начинай. – Пистолет, упиравшийся в бедро, предлагал ей быстрое разрешение сложившейся ситуации. – Он взял на пробу. Я готовила его для тебя. Через месяц у тебя появится еще один постоянный клиент. Какое тебе дело до пары граммов?
– В последнее время я раздаю слишком много товара бесплатно и даже не знаю об этом. Например, эти два килограмма, которые Круз, по его уверениям, пожертвовал коммунальным службам Чикаго через канализационную систему. Но Эмилио сообщил мне, что Круз может быть очень заинтересован в том, чтобы конвертировать эту крупную партию в наличные и покинуть наш прекрасный штат, даже не отблагодарив благодетелей.
Ямайка хотела было спросить, почему Баухаус решил помочь конкуренту из другого штата, но заметила на обеденном столе алюминиевый кейс. Наркодилеры, которые смотрели слишком много фильмов, их просто обожали. Наверное, этот набит дурью, или зеленью, или и тем и другим.
– Расслабься, Баухаус. – Эмилио встал. Он был ниже Ямайки. – Прибереги угрозы. Уверен, что наша маленькая Ямайка – ведь тебя так зовут? – хочет помочь, но не любит, когда ее допрашивают и угрожают. Пойдем. – Он нежно взял ее за предплечье. – У меня есть кое-что, что тебя возбудит.
Он подвел ее к кейсу, набрал комбинацию на кодовом замке и откинул крышку. Оба отделения были доверху набиты наличными. Семь пачек по горизонтали, три по вертикали. Банкноты с Франклином, перетянутые ленточкой казначейства.
– Неплохо. – Ямайка не сводила глаз с Эмилио.
Он вытащил стодолларовую купюру из одной пачки, свернул ее в трубочку, будто собирался нюхнуть, но вместо этого засунул ее за левое ухо Ямайки, будто сигарету. Потеребил ее сережку между толстыми темными пальцами и сказал в ответ:
– Неплохо.
Ее живот свело судорогой. Ни за что. Не с этим парнем. Никогда.
Воспользуйся мной, настаивал ее пистолет, засунь меня между его дорогущих зубов и размажь мозги этого слизняка по кошмарным абстрактным картинам, которые Баухаус приобрел, чтобы уйти от налогов. 
– Такие шикарные зеленые глаза, – сказал Эмилио, обращаясь к своему приятелю. – Зеленое притягивает зеленое. Твоя девочка любит деньги, Баухаус. Не думаю, что с ней возникнут проблемы.
Она была готова терпеть его прикосновения, пока они не спускались ниже лица. Вид денег заставил ее придумать альтернативный план действий.
– Сегодня погода просто кошмарная, – сказал Баухаус равнодушным скучающим тоном. Он хотел всегда быть у руля. – Слишком поздно для лучших частных клубов. Ехать туда неудобно. Даже опасно. Вы можете воспользоваться любой гостевой спальней. В них все готово. – Он мотнул головой в сторону черных лакированных дверей за кухонной зоной. – В красной спальне лучше всего в такую погоду. Шампанского? Я прикажу Лорду Альфреду принести его вам.
– «Perrier-Jouet», – сказал Эмилио. – Мне нравятся цветы на бутылке.
– Холодное и готовое к употреблению.
– У тебя есть камеры? Я хотел бы записать это на пленку.
– В каждой комнате. Кстати, одна из них на штативе как раз стоит в красной спальне. Я счастлив, что предугадал ваш прекрасный вкус.
Такое ощущение, что Баухаус нюхает анус Эмилио и расплывается в счастливой улыбке. Ямайка поняла, что ему было очень важно впечатлить этого монстра. Неужели Баухаус так боится Эмилио?
– Покажи дорогу, – сказал Эмилио Ямайке.
Она надела на лицо рабочее выражение. Они не должны ничего заподозрить. То, что у Эмилио встал на нее, мешало ему закончить миссию, связанную с Крузом. Она прикрыла свои дерзкие роковые глаза, вытащила из кейса еще две стодолларовые купюры и запихнула их в карман куртки.
Ямайка направилась в сторону спальни. Все смотрели ей вслед. Чари захрапела на диване, крошки попкорна запутались в ее лобковых волосах.
Эмилио ухмылялся как мандрил. У него куча времени, чтобы разобраться с Крузом. Все преимущества на его стороне. Оказывается, в Чикаго интересно.
Он не собирался быстро сводить счеты с Крузом. Хотел смаковать расправу над ним. Эмилио верил, что обладает властью над женщинами. Было бы здорово завоевать доверие Ямайки, а потом сообщить Крузу о ее предательстве, прежде, чем вонзить в него лезвие. Эмилио обожал забавное выражение на лицах лохов, когда те понимали, что облажались. А потом с помощью своей бритвы он делал их еще более забавными. И яркими.
Может, порезать эту куклу, ради смеха? Полоснуть бритвой, когда он будет в нее кончать. Этого удовольствия он себе давно не доставлял. Чикита была рождена, чтобы он пустил ей кровь, но Круз украл у него эту радость. Из-за этого пострадало много женщин.
Ямайка вела Эмилио за собой, но не взяла его за руку.
Выбор комнаты в безвкусном мини-отеле Баухауса не имел значения. Ямайка предавалась разврату в каждой из них.

Двадцать шесть

Я МАЛЕНЬКИЙ ВОНЮЧКА – написано на футболке блестящего нечто, стоявшего в углу скрипучей кабины лифта в Кенилворт Армс. Футболка была розовой от жидкой крови, и надпись потемнела от влаги. Туловище ниже пояса разодрано, обнажало спинные пластины и изъеденную влажную мышечную ткань, покрывавшую нечто среднее между хвостом змеи и слизняка. Из сморщенных пор выделялась мукоидная смазка. Ее подсохшие следы поблескивали серебром на стенах кабины.
Когда дверь открылась и чудовище увидело Круза, оно отпрянуло. Его хвост начал шумно биться о пол и стены, оставляя на них пятна.
У него было лицо Марио Веласкеса. Типа того.
Глаза ребенка казались слишком большими, как на картине в «семейном мотеле». В центре радужки цвета бронзы отсутствовали зрачки. Рот без губ был слишком широким и большим, его уголки опущены вниз. Клоунскую ухмылку портили два ряда иглоподобных зубов. Их тонкие концы криво торчали частоколом. Определенно неправильный прикус.
Круз стоял с открытым ртом, не зная, что предпринять. Нечто тоже открыло рот, словно передразнивало его, издавая при этом сдавленные звуки. Его оскал напомнил Крузу челюсти питона, которые раскрываются все шире, чтобы проглотить жертву. А еще чудовище было похоже на мясной сгусток с острыми как сталь зубами из фильма «Чужой», который Круз любил смотреть на вечеринках.
Быть того не может. 
Круз все еще стоял как вкопанный, а маленькое скользкое чудовище с трудом вдохнуло воздух, зацепилось конечностями за стены кабины и выскользнуло в открытый люк на потолке. Закругленный кончик хвоста оливкового цвета исчез из виду последним.
Круз вспомнил, как ехал на лифте на второй этаж. Именно тогда оно упало на крышу кабины, запутавшись в тросе. Вот почему лифт застрял между этажами. Может, его нижняя половина застряла в подъемном механизме и оторвалась. Может…
Да, может, всего этого на самом деле нет. Он заставил себя пошевелиться. Осторожно зашел в лифт. Вспомни о Человеке-пауке и как он поджег себя. «Чистый сенсориум» убедил того парня, что по нему ползают десятки маленьких пауков. Что еще он увидел, прежде чем поджечь себя? Какие видения сопровождали его по дороге в приемный покой, после того, как ткань его легких обуглилась до золотисто-черного цвета? Что было у него перед глазами семь дней спустя, когда он умер в смирительной рубашке?
Круз открыл глаза. Никаких монстров в лифте. Следы кровавой слизи поблескивали в тусклом свете. Склизкая сопля каплей шлепнулась на пол с крышки люка, словно кусок подтаявшего масла.
Время тянулось очень медленно. Круз стоял там словно памятник и размышлял. Его мысли были четкими и ясными. Оно живет между этажами. Там оно прячется, и если я хочу сделать там заначку, должен убить чудовище.
Но все-таки эти острые зубы…
Светало. Если бы он мог сейчас выглянуть в окно, то увидел бы натянутую грязную простыню неба, готовую испортить всем утро. Его глаза покраснели, веки не закрывались, носовые проходы окаменели, суставы отказывались работать. Когда он поворачивал голову, чувствовал, как скрипит шея. Он окунулся в кокаиновую бессонную тревожность, которая появлялась после шести дорожек хорошего кокаина или десяти плохого. Словно у него в голове играл расстроенный оркестр. Это он из-за дури такой нервный? Нет. Чудовище, из-за которого он нервничал, только что скрылось в шахте лифта. И выглядело как голова на теле, которое не имело никакого физического права существовать.
Все просто. Видишь его рожу и стреляешь. Пистолет заряжен дозвуковыми патронами для гладкоствольного оружия – тупорылыми засранцами, способными разорвать плоть в клочья.
Но вместо нервотрепки Круз мог свалить из этой дыры. Его ничто здесь не держит.
Надо спрятать дурь. Точно. 
Волосы на затылке зашевелились словно камыш, потревоженный ветром. Он чувствовал на себе взгляд колючих глаз камер слежения Баухауса. В любую секунду в Кенилворт Армс ворвутся толпы копов в поисках своего пропавшего коллеги, чья куртка валяется в квартире 107, впитывая литры крови. Будет то еще зрелище… Но Круз не собирался здесь задерживаться. Он видел, как книга исчезла в кровавой щели, в стене квартиры Джонатана. Разрез, который сам затянулся, оставив лишь тонкий шрам. Он не поверил своим глазам. А сейчас какой-то монстр попрал силу притяжения и уполз во тьму шахты лифта. И дело не в галлюцинациях, паранойе, боли или наркотиках. Круз видел все это на самом деле.
В его руках были мощные аргументы. Можно залезть в шахту, разнести в клочья эту улитку из детских кошмаров и спрятать дурь там, где он пожелает! Электрический заряд пробежал по конечностям – горячий, чистый, решительный. Нюхнуть еще чуток, и он станет супергероем. Он набрал порошок указательным пальцем и вдохнул. В ушах щелкнуло. Белоснежный инверсионный след медленно поднялся по его носовым проходам, а потом на скорости спикировал прямо в мозг. По одному залпу в каждое полушарие.
Круз решил использовать столик из коридора в качестве стремянки. Кофейная банка с искусственными цветами, громыхая, покатилась по полу.
Из-за двери одной из квартир высунулось недовольное лицо.
– Эй, хватит шуметь, чувак! – Лицо было молодым, коричневым, грязным.
Губы Круза дернулись. Он вытащил пистолет и крикнул:
– Иди на хуй, мудак!
Дверь захлопнулась. Больше протестов не последовало.
Ух ты! Эта штука правда работает! 
Его челюсти ходили ходуном, словно пережевывали невидимую пищу. Если встать на стол, можно заглянуть в шахту и осмотреться.
«Ловушка» , – предупредил его внутренний голос.
Он швырнул в отверстие кофейную банку. Та с грохотом упала вниз. Он уже ненавидел этот звук. Круз встал на стол и осторожно высунулся, держа пистолет наготове. Никого.
Шахта была тускло освещена. На ее стенах играли тени, но различить что-либо невозможно. Глаза Круза привыкли к темноте, его виски отозвались болью. Тонкие ножки столика качались. Примерно в трех метрах над кабиной он разглядел сгусток тьмы.
Никто не знал о тайнике. Кроме него и другого жильца, который скоро станет прошлым.
Он еще не придумал, как подняться в шахту с одной рабочей рукой. Не просить же крошку-слизняка протянуть ему щупальце помощи. Круз услышал, как ножка стола хрустнула. Он потерял равновесие, попробовал ухватиться за крышку люка, но промазал. Потом все-таки зацепился за нее, не успев убрать вторую руку. Крышка захлопнулась и прищемила пальцы. Он почувствовал, как острый край разрезает кожу на костяшках и упирается в кость. Наконец его пальцы выскользнули – и он рухнул вниз. Прямо в тот угол, из которого ранее на него смотрел крошка-монстр.
Он упал на пол, сжимая руку в кулак. Горячая кровь наполняла рукав пальто. Кабина спружинила как старый матрас, и он ударился затылком о стену, чудом не оставив на ней свой скальп.
Боже, как он ненавидел, когда что-то разрезало его плоть! Дрожь от этого ощущения пробирала до костей. Он вспомнил, как лезвие впивается в нежную, сморщенную подушечку мокрого большого пальца во время мытья посуды. Может, поэтому он так боялся опасной бритвы Эмилио. Было в этом ужасе что-то врожденное, нечто большее, чем просто страх наказания. Круз знал, каково это – когда платина рассекает твою плоть, выпуская наружу красную жидкость. Кожа поддается без нажима, бритва оставляет глубокий разрез, потому что именно в этом заключается предназначение ее заточенного лезвия – резать, и резать, и…
Лифт ехал вниз.
Двери кабины были распахнуты. Круз собирался выкатиться на первом этаже, но лифт миновал его не притормозив. Он плотно сжал кровоточащий кулак и наблюдал, как мимо пронеслась возможность побега. Свежая кровь просочилась сквозь пальцы и окрасила подошву его ботинка.
Кабина резко остановилась, словно диван, который скинули с пожарной лестницы. Круз не успел встать на колени и по инерции завалился вперед, ударившись скулой о стену кабины, после чего упал на травмированную руку. Сломанный столик и рюкзак Джонатана скатились по направлению к нему. Кабина лифта накренилась. Он слышал скрип пружин и кабеля. Неужели лифт рухнул на два этажа вниз, с Крузом внутри?
Невнятное хлюпанье, уже знакомое Крузу.
Накопившаяся злость требовала выхода. Он поднял с пола пистолет, который уронил при падении, окровавленным пальцем снял его с предохранителя и выстрелил в сервисный люк, как только в него заглянуло пучеглазое зубастое чудовище, похожее на пиздюка Веласкесов. Один, два, три выстрела. Медные гильзы с грохотом покатились по полу. Звук выстрелов размозжил барабанные перепонки Круза. У него перехватило дыхание. Своим слишком «чистым сенсориумом» он успел заметить, что первый выстрел попал чудовищу в правую бровь. Оно завалилось назад и осталось лежать. Два остальных патрона продырявили потолок. В голове Круза кто-то танцевал канкан, пытаясь выбить его глаза изнутри – раз-два, бум-ча-ча. 
Пистолет выпал из руки, скользкий от крови.
Снова проклятая кабина остановилась там, где ей захотелось. У подножья двери виднелась тонкая полоска света. Чтобы выбраться, ему нужно или расширить это отверстие, или заставить лифт рухнуть еще ниже.
Он не думал, что лифт мог спускаться до подвала или даже ниже.
Круз очень хотел выбраться. Он попытался встать перпендикулярно полу, что было ошибкой. Под его тяжестью кабина дернулась, и он отлетел к открытой двери, ударившись лицом о бетонную стену. От удара кости во всем теле загремели, а серое вещество в очередной раз взболталось, словно шоколадный сироп в молочном коктейле. Он почувствовал, как на лице проявляется фингал. Пока Круз был в больнице, он почти исчез, но теперь опять появился, темный и распухший; рана снова открылась.
Кабина лифта зависла под углом в сорок пять градусов. Невозможно. Крузу было плевать.
У него больше не было «здоровой» руки, поэтому он схватился той, которая болела меньше, за стену кабины и подпрыгнул. Кабина покачнулась.
– Двигай, черт тебя возьми!
Он ударил по кнопкам кулаком. На кнопке с буквой «Н.» осталось пятно крови. Трещина внизу стала шире. Теперь это был узкий треугольник, через который в кабину попадал бледный свет.
– Давай же, давай!
С металлическим скрежетом треугольник стал шире на тридцать сантиметров. Словно кто-то поддевал могильные плиты ломом. Круз увидел мелкую металлическую стружку у двери. Свежую. Еще несколько сантиметров – и он сможет протиснуться.
Круз облизал верхнюю губу, почувствовал вкус крови и кокаина. Неплохо.
Отдохни тридцать секунд. Переведи дух. Он сел в углу кабины, спиной к стене, и залез в рюкзак Джонатана за химическим подкреплением. В его кровеносной системе уже было почти два грамма кокаина.
Вверх-вниз, как натянутая и отпущенная тетива. Да.
Голова склонилась на колени. Казалось, он падает с высоты в сто тысяч метров на мягкие облака. Запах чистого белья. Он крепко обнял брикет с кокаином, на случай если вырубится.

Эмилио резко проснулся. Он еще не до конца пришел в себя, но уже бесился. Злился на такой странный сон. Ярость зародилась еще во сне, он просто захватил ее с собой в реальный мир.
Он всегда тяжело просыпался. В последнее время. Всегда резко вскакивал на кровати. Сердце бешено колотилось. Рози однажды обвинил его в том, что он кайфует от стресса. Да, конечно, точно. 
У меня стресс? Отчего? 
Оттого, что окружен головорезами, готовыми заграбастать сеть, которую он построил с таким трудом? Готовыми за крупную сумму послать на хер годы службы под его началом?
Оттого, что федеральное правительство в полном составе, по крайней мере во время предвыборной кампании, делало все, чтобы посадить его в тюрьму?
Оттого, что даже его власть и богатство не могли повлиять на рефлекторный страх, который он испытывал всякий раз, проезжая мимо полицейской машины на своем лимузине?
Сам Рози расслабился. Вернее, его расслабили. Навсегда, когда Эмилио получил наводку на Круза.
Снаружи завыли полицейские сирены. При этом звуке мышцы в груди сжались. Чудесно. Из-за звука сирен у него когда-нибудь случится инфаркт.
Сирены? У дома Баухауса?
А утро так хорошо начиналось…
Эмилио всегда нравилось самому раздевать своих сучек. Он любил отрывать пуговицы и разрывать прозрачные трусики. Конечно, девушкам платили за то, чтобы они доставляли удовольствие. Но он смаковал их протест, удивленное блеяние или, еще лучше, тихую грусть, когда уничтожал любимый предмет одежды. В их глазах читалась ненависть, но им все равно приходилось его трахать. Вот она, власть. Вы сделаете то, что я вам скажу.
Героин Баухауса был чистейшим. Конечно, Баухаусу это известно, а Эмилио все выяснил достаточно быстро. То, что нужно, чтобы мягко вывести его из-под кокаина. Эмилио не хотел вырубиться, пока он с Ямайкой, поэтому запил свой мет коллекционным виски из запасов Баухауса. Наркотики, чтобы возбудиться. Наркотики, чтобы успокоиться. Вскоре химия его тела то возбуждалась, то успокаивалась. Эмилио был заряжен. Если бы он сейчас зажал провода осциллографа между пальцами, на экране появилась бы волна.
Он сорвал с нее куртку и бросил на пол красной спальни. Она поняла, что ее не надо поднимать, и стянула с себя толстовку с надписью «Беверли Хиллз», пока они стояли лицом к лицу. Ловкая, подумал он. Опытная.
Интересно, насколько она хороша?
Он указал взглядом на пол перед собой. Она опустилась на колени и расстегнула миллион застежек, за которыми скрывался его член. Когда его итальянские штаны с идеальными стрелками упали на пол (без звона монет: Эмилио никогда не носил мелочь в карманах, считая такую привычку вульгарной), она начала тереться лицом, как котенок, о густые и жесткие волосы в его паху. Эмилио брил свой лобок целый год, поверив теории о том, что волосы становятся гуще после каждого бритья. Похоже, миф оказался правдой. Он мог взять свои лобковые волосы в кулак, с силой потянуть и не почувствовать боли.
Он схватил ее за затылок и поводил лицом вокруг своей набухающей эрекции. Отшкурим немного…
Всю жизнь люди хотели что-нибудь отобрать у него. Эмилио почти сорок лет был начеку, охраняя собственность.
Освещение в красной спальне регулировалось реостатом. Ямайка повернула его на минимум и зажгла свечи. Огромная водная кровать стала похожа на алтарь. Когда она тянулась к панели управления у изголовья, встала коленом на одеяло. Поверхность кровати отозвалась волнообразными движениями.
Когда Эмилио кому-то что-то давал, он хотел, чтобы это все видели. Он хотел, чтобы его подарки принимались с благодарностью, их адресаты и свидетели аплодировали его вкусу и щедрости. Когда люди не дожидались щедрот и грубо забирали у него что-нибудь без разрешения, он приходил в ярость.
Когда Ямайка оторвалась от его члена, чтобы поцеловать в губы, Эмилио взял в руку опасную бритву. Шарнирная цепочка, на которой та висела, была сделана ювелиром из Маленькой Гаваны. Он процветал, создавая украшения для наркодельцов. Эмилио дернул бритву вниз, и замок цепочки со щелчком открылся. Платиновая бритва бесшумно распрямилась – ее шарнир был хорошо смазан.
Ямайка подняла руку и нежно взяла его за предплечье. Этот жест можно было интерпретировать двояко: или шлюха забылась в сексуальном возбуждении, или она готова обороняться, если игра с бритвой зайдет слишком далеко. Его сердце гнало кровь по венам через мозг и потом вниз, к члену. Эта Ямайка – крутая сучка.
Его большой палец остался на хвостике опасной бритвы, похожем на курок. Их глаза говорили без слов. Он дернул рукой, и лезвие разрезало ткань ее сорочки, в сантиметре от плоти. Она быстро перевела дыхание и сказала, что он хорошо обращается с этой штукой. Эмилио с ней согласился.
Круз забрал кое-что у Эмилио. Украл. И не деньги, какую-нибудь небольшую сумму, которая проходит через падальщиков. Такие риски есть у любого бизнеса, где работают ушлые курьеры, у которых достаточно ума, чтобы не попасться копам. Эмилио промотал много зелени, чтобы доказать, что деньги ничего для него не значат. Его легкомыслие по отношению к деньгам было свидетельством нищей молодости. Да, он швырялся наличкой, но знал, куда приземлился каждый цент.
Круз украл Чикиту, взял ее без разрешения и сломал. Мучимый чувством вины, он сбежал в Чикаго, вместо того чтобы попросить прощения и предложить компенсацию. Было достаточно легко выяснить, что произошло на фатальной вечеринке в пентхаусе у других дроидов-обдолбышей. Все они видели, как Чики нырнула вниз. И Круз не остался выразить почтение. Пара тумаков, немного работы бритвой, и все разрешилось бы. У Круза появился бы шрам как постоянное напоминание о промахе.
Проблема в том, что никто не знал, насколько может разозлиться Эмилио и к каким последствиям, смертельным или не очень, все приведет. На сцену выходит Рози, реша́ла. Сцену покидает Круз, первым классом «Восточных авиалиний».
Это стало делом принципа. Показательная порка. Нельзя закрывать глаза на внутренний кризис. Эмилио и так сражался с многочисленными драконами. Трудовую дисциплину он предпочитал восстанавливать лично. Это позволяло не растерять основные навыки и не порвать связь с улицами, которые дали ему так много.
К несчастью для Круза, неделя тянулась медленно. Место Рози занял белый парень по имени Рифф. Он хорошо справлялся со своими обязанностями, руководил людьми и распределял товарные потоки. Эмилио мог уехать в небольшой отпуск. Он полностью выкупил первый класс, чтобы ему не досаждали туристы и прочие идиоты. Оставил стюардессе чаевые стодолларовой банкнотой, и она дала ему свой чикагский номер, написав его на карточке под своим именем, Стеф. Эмилио чувствовал себя по-мальчишески расточительным и сошел с трапа самолета в приподнятом настроении, которое даже Баухаус не смог испортить.
Ему было хорошо с Ямайкой, но он не забывал о цели поездки на север. На воображаемом чеке стояло имя Круза.
Ямайка была влажной, упругой, умелой и не говорила «нет». Немного веревок, чуть-чуть анальных забав, горошинка крема с эвкалиптом, две или три капельки гашишного масла. Несколько синяков и струйка крови – ее – и Эмилио готов лечь спать.
Вой сирен разбудил его.
Во сне он бил ее по лицу. Говорил, что, если она заразит его чем-то, он найдет ее, даже если на это уйдут годы. А потом медленно перережет ей горло, использует ее кровь в качестве смазки и будет дрочить и смотреть, как она умирает. Круто. Это всегда приводило в ужас.
Во сне резкий монтажный переход перенес Эмилио к Крузу. Тот скулил от ужаса. Раненый, растерянный, напуганный, весь в крови. Его тело пыталось убежать, но сознание было затуманено тупым животным пониманием неминуемой смерти. Во сне он молил Эмилио о пощаде. Жри землю, твоя смерть ничего не значит. На твоей могиле напишут: ХОЛУЙ. КРЫСА. ТРУС. МРАЗЬ.
Как хорошо. Он испытывал праведный, почти религиозный гнев. Баухаус гарантировал идеальную систему избавления от трупа, если от Круза хоть что-то останется, когда Эмилио с ним закончит. Ох уж этот Баухаус – всегда заботливый хозяин.
Пробуждение было грубым, как обычно. Сердце Эмилио бешено колотилось. Он готов надирать задницы, записывать имена и решать вопросы. Вой полицейских сирен заставил его внутренние сигнальные флажки взмыть вверх. Он дернулся. Водяная кровать плеском отреагировала на его движения.
В лучшем случае Эмилио спал четыре часа. Терапевт диагностировал у него расстройство сна. Нерегулярное и слишком обильное питание. Наркотическая зависимость и большие дозы стимуляторов. На листке с рекомендациями все перечислялось под экзотическим заголовком «Девиантное поведение». Эмилио гордился этим. Такой статус подразумевал, что он является хозяином собственной жизни. Он желал, чтобы его диагноз всегда был таким.
Давным-давно он без малейшего труда бросил курить. И режим сна сможет изменить. Хотя он был на взводе из-за мета, стоило ему надолго остаться в одном положении, как сразу вырубало. По этой причине он постоянно ходил туда-сюда или отстукивал ритм подошвой. Если его заставить спокойно сидеть, он заснет… но только на четыре часа.
Надо что-то менять. Он не хотел умереть молодым и успешным.
Его тело рефлекторно попыталось принять сидячее положение, но поднялось только на треть. Сперва показалось, что у него внутри раньше времени треснула какая-то шпонка.
Потом он увидел, почувствовал.
Он был надежно привязан эластичным бинтом к стойкам кровати. За руки и за ноги. Крепкие узлы. Ямайки в комнате не было. Ее куртка тоже исчезла.
Эмилио заорал, стараясь перекричать вой сирены на улице.

…Брикет, не урони брикет… 
В шее Круза что-то громко хрустнуло, когда он резко вскинул голову. Тихо. Ему показалось, что раздался вой сирен. Наверное, приснилось. Реальность напомнила о полученных травмах. Боль привела его в чувства, словно ручка громкости, вывернутая до упора.
Брикет, зажатый между коленями и грудью, был в сохранности. Круз смотрел, как он соскользнул на пол застрявшего лифта и упал будто мешок с мукой, выплюнув горку белого порошка на восемь тысяч долларов. Боли в теле Круза устроили концерт.
Он не запаниковал. Смел кокаин на руку и высыпал обратно в пакет. Несколько порций порошка прибыли на центральный вокзал его мозга. Он попытался собрать слюну, чтобы промыть нос, из которого опять потекла кровь.
На хуй. Пусть течет. 
Он перебрал с кокаином и вырубился, хотя винил в этом раны и недостаток сна. В отключке видел кошмар об Эмилио. Не лучшее зрелище. Детальное изображение того, как платиновая бритва Эмилио слой за слоем срезает с него кожу. Фильм для взрослых со сценами насилия. Пару лет назад Круза на него не пустили бы без сопровождения.
Кенилвортский лифт из преисподней окончательно выжил из ума. Тусклый свет подвального коридора просачивался внутрь. Психоделический зазор достаточно расширился от прыжков Круза, и он протиснулся наружу. Внешняя дверь лифта отсутствовала. Кривая прорезь в бетоне фундамента. Лужи на полу отражали зеленоватый свет. Лампочки в кабине мигали, но работали.
Лифт рухнул. Это все объясняет.
Или, может, он попал на тайный этаж. В этих коридорах Фергус оттачивает свое мастерство и играет в видеоигры.
Время. Может, Ямайка уже пьет вторую или третью кружку кофе в «Бездонной чашке» и начинает злиться?
Еще одна доза, пока он не спрятал брикет. Круз вдохнул кокаин вперемешку с собственной кровью. Влажный порошок проскользнул по носовому проходу.
Круз спрятал брикет за пазуху и попробовал встать, опираясь на свободную руку. Когда он разжал ладонь, затянувшаяся рана снова открылась и на ней проступила блестящая свежая кровь. Круз мог сжимать руку в кулак, но не мог распрямлять ладонь. Для стрельбы сойдет. Он расслабился и сразу поскользнулся на влажном каменном полу. Горизонтальный пол казался непривычным. Клепаная подошва удержала его на ногах, и он схватился за ближайшую стену.
На полу оказалась не вода. Нечто, больше похожее на гнилостную слизь, виденную им в квартире старого антисемита. Или на сопли, выделяемые крошкой-монстром. Хотя Круз сомневался, что видел его на самом деле. Может, все дело в наркотиках.
Не верь своим глазам. Разве не в этом смысл наркотиков?  Пролезть тебе в голову и перевернуть в ней все вверх дном. Сколько я принял? Я облажаааался. 
Он держался за стену рукой, чтобы не упасть, и осторожно двигался по коридору. Странное свечение напомнило тухлую рыбу, купленную им однажды у уличного торговца – загорелого парня с переносным мармитом, торговавшего бумажными стаканчиками с приготовленным сигом. Вкусно, но когда Круз зашел со стаканчиком в туалет, то заметил, что рыба ведет себя как рекламный плакат, подсвеченный сзади – рыбное мясо светилось голубоватым светом. Два часа спустя Круза вырвало белой пеной. Он ненавидел, когда его тошнило. Последний раз он блевал во время полета. Ты теряешь контроль над собственным телом, и ланч в придачу (дорогой и вкусный). Чувствуешь, как по твоим легким барабанят тысячи кроличьих лапок. А вкус блевоты и кислотных отбросов не выветривается изо рта часами. Супер.
Мягкое освещение в коридоре было точь-в-точь как та рыба, только зеленое. Оно вернуло неприятные воспоминания.
Круз рыгнул и почувствовал вкус желудочного сока. Он не хотел есть – аппетит пропал из-за кокаина. Но понимал, что надо перекусить. Может, в той вонючей забегаловке, где его ждала Ямайка. От мысли о еде он снова рыгнул.
Какая-то фигура в конце коридора рыгнула в ответ. Круз изо всех сил старался сдержать рвоту.
Отрыжка эхом отразилась от бетонных стен подвала, словно взрыв закупоренного миномета. За ней последовал сдавленный смех и свист учащенного дыхания.
Сознание Круза прояснилось, и он выхватил пистолет. Примерно в трех метрах впереди спиной к свету стояла человеческая фигура. Слипшиеся волосы торчали во все стороны. Туловище облачено в тяжелую байкерскую куртку. Рука в перчатке держала выкидной нож.
Круз видел, как капля стекает с его лезвия.
– Должен. Уйти, – произнесла тень ржавым, скрипучим, грубым голосом. Каждое слово давалось ей с трудом и сопровождалось бульканьем, словно больной туберкулезом на смертном одре вслух читает разговорник иностранных слов.
Круз не двинулся с места. Спокойно. Пистолет побеждает нож точно так же, как камень побеждает ножницы.
Когда незнакомец сделал шаг вперед, Круз попятился. По руке все еще текла кровь. Черт!
На следующем шаге незнакомец попал в луч света. И по спине Круза пробежал ледяной холод, в голове загудело.
На него смотрели глаза. Больше двух. Все лицо чудовища было усеяно ими.
Во второй руке монстра блеснула опасная бритва. Круз узнал ее – именно такую бритву он видел в ванной квартиры 107, в пятнах засохшей крови. Другая рука сжимала костяную рукоятку выкидного ножа. Бритва издала влажный скользящий звук. Стало понятно, что ее лезвие вылезает не из рукава, а прямо из кожи. С металла стекали блестящие капли.
Куртка была изрезана спереди и завязана узлом. Из центра торчала детская ручка и придерживала края куртки.
Еще один шаг. Круз вскинул пистолет.
Теперь он мог рассмотреть освежеванную плоть лица. Гнойный, кровавый пазл. Кое-где проступали кости черепа. Чудовище улыбнулось ему.
Два из множества его глаз когда-то принадлежали Джонатану.

Двадцать семь

Медленно, но неумолимо, как мумия, Баш тащился в своем пикапе через метель в сторону перекрестка улиц Гаррисон и Кентмор. Снег засыпа́л ветровое стекло и прилипал к дворникам, словно демон, посланный злым волшебником, чтобы его задержать.
Не надо этого делать. У него же все хорошо. Не надо баламутить воду.
Цепь на шипованных передних шинах зацепилась за заднюю ось, и автомобиль полз очень медленно. Временами погода в Чикаго – просто отстой. И говно. Одновременно.
Баш вовсе не был счастлив как щенок. Обычно он не склонен к самоанализу, но последнюю пару дней занимался только им. Грязная волна смывала его светлое будущее прямо на глазах. Всю жизнь Баш с легкостью уговаривал людей совершать разные поступки. Он уговорил Джонатана переехать в Чикаго. И он же по-рационализаторски убедил приятеля в логичном и прекрасном плане по превращению себя в того, кого он ненавидел больше всего – в жопаря с золотой кредиткой в кармане. И Джонатан не дал ему по морде, а сказал: «Хорошо, друг мой. Главное, чтобы ты был счастлив».
Счастлив-хуяслив.
Кусок льда ударился о ветровое стекло и вознаградил упорство Баша паутиной трещин на защитной пленке. Пошло все к черту! Теперь шторм пуляется в него снарядами. Видимость на нуле. Словно едешь сквозь мыльную пену или белую мглу. С неба снег шел лавиной и погребал под собой все вокруг. А ветер раскачивал пикап из стороны в сторону, даже чуть не перевернул его на сугроб у дороги.
Баш ехал со скоростью не больше восьми километров в час, за снегоуборочной машиной – широким гусеничным трактором с низкой посадкой. Такие расчищают снег в Арктике. Его желтые мигалки отражались от ослепительно-белого снежного покрова. Трактор не двигался.
Когда Джонатан не сделал ничего, чтобы помешать приближающейся свадьбе Баша с Камелой, Баш испытал угрызения совести. Словно только что облапошил старого друга. Его доводы казались вполне убедительными – действительно, чего плохого в сытой и комфортной семейной жизни? Но у него было дурное предчувствие, характерное для преступника, который нашел дыру в законе и думает: «Ты же виновен как кот с птичкой в зубах, но тебе ничего не будет, потому что перед законом ты чист».
Через три дня Камела заговорила о том, сколько у них будет детей. Пора строить планы. Сколько миниатюрных Башей выдержит эта Вселенная? Она искренне пыталась скорректировать их отношения для общего блага. Но сейчас Баш видел предел ее стараний. У нее была четкая концепция желаемого результата, которую в последнее время она подкрепляла идеальным поведением. Но Баш понятия не имел, что она запланировала на самом деле.
Она управляла им, пусть это было и приятно. Баш же ненавидел, когда его дергали за ниточки.
Несомненно, Джонатан решил, что Баш его предал. Этому несчастному, одинокому сукиному сыну необходим друг. А Баш их последний совместный ужин потратил на жопарскую болтовню. Хороший друг этот Баш. Всегда думает только о себе.
И этим утром Джонатан не вышел на работу. За все выходные он ему ни разу не позвонил. Баш надеялся, что дело в сильной метели. Капра дал всем сотрудникам «Рапид О’Графикс» выходной и в офисе устроили утреннюю вечеринку. Баш ушел с нее рано и отправился на поиски Джонатана. Он соврал Камеле и договорился встретиться с ней у Капры. Камела не хотела, чтобы ее химическая завивка намокла от снега, поэтому особо не возражала.
Какая-то часть Баша воспринимала этот квест как своего рода очищение. Он хотел вытащить Джонатана в кофейню на улице Видвайн, устроить совместную кофеиновую медитацию. И поговорить. Сказать правду, для разнообразия.
Выхлопные трубы трактора выпускали облака белого дыма, но он по-прежнему не двигался, перегородив всю дорогу. Его не объехать. Слева вместо припаркованных машин Баш мог разглядеть только бесцветный меловой склон. Он где-то читал, что белый – это полное отсутствие цвета.
Он натянул капюшон, застегнулся и вылез из машины. Его ботинки на тридцать сантиметров провалились в снег. Двигаясь как водолаз в мутной воде, он обошел «тойоту» сзади и увидел верхнюю треть указателя, торчащую из сугроба. Потряс столб, чтобы отряхнуть снег, и убедился, что находится в одном квартале от Кенилворт Армс.
За рулем трактора никого не было. Он уперся в сугроб, совершенно пустой. Этой зимой происходили странные и безумные вещи. Водители муниципальных снегоуборочных машин работали по три смены подряд, и некоторые не выдерживали. Один водитель начал спихивать припаркованные машины в озеро Мичиган, чтобы убрать их с дороги. Другой всего неделю назад наехал на Порш с водителем внутри, превратив машину в кровавое месиво.
Баш отъехал назад, чтобы освободить дорогу трактору, если тот решит продолжить свой разрушительный путь задним ходом. Выключил CD-магнитолу, которая играла песню Hot Damn Tamale группы Velvet Elvis . Баш надеялся, что «Бездонная чашка» будет открыта в такую погоду. А еще, что ветер не выбьет треснувшее ветровое стекло его пикапа.
Дверь, выходящая на Гаррисон-стрит, заперта или примерзла. Войти через нее невозможно. Он поплелся ко второй двери. Стекло в ней было выбито. Наверное, порыв ветра врезался в дверь и сделал свое дело. Сломанные сталактиты, упавшие с карниза крыши, торчали из сугроба, как вьетконговские мины-ловушки. Он нагнулся и пролез в саблезубый дверной проем. За его спиной осколок стекла бесшумно упал в сугроб.
Температура воздуха в обшарпанном фойе намного ниже нуля. Как жильцы такое терпят? От этого холода не избавиться, если заткнуть щель под дверью полотенцем.
Баш вышел в коридор и направился к лестнице. Руки спрятаны глубоко в карманах, снег лежит на плечах, как в рекламе шампуня от перхоти.
Возможно, Баша спровоцировала безумная сказка Джонатана о копах и шлюхах и прочих мелодраматических опасностях. Люди, живущие нормальной, безопасной жизнью жопарей, не любят развлечения подобного рода. Жизнь надо пробовать на вкус… и иногда этот вкус очень противный. Лучше влюбиться и страдать от разбитого сердца, чем вообще не влюбляться. Некоторые мерзкие вкусы жизни требовали ментального полоскания рта. Некоторые изменяли тебя навсегда. Посреди этой бесцветной бездны Джонатан столкнулся с чем-то ярким и волнительным. А в это время Баш находился в безопасности своего дома, изнывал от скуки и все пропустил, планируя свое, еще более удобное и безопасное будущее.
Он чувствовал, как его характер со скрипом меняется, и ненавидел это. Баш хотел убедиться, что они с Джонатаном по-прежнему не разлей вода. По этой причине он решил в этот чудесный и кошмарный день приехать в Кенилворт Армс. Надеялся, что Джонатан отговорит его от женитьбы… и они сбегут вместе в Вегас… станут контрабандистами… или астронавтами…
Внешняя дверь в квартиру 207 поддалась, когда Баш в нее постучал. Она была не заперта, и он вошел. Вторая дверь тоже открыта.
– Джонатан? Эй?
Внутри движение. Тяжелые шаги приблизились к двери, когда Баш ее толкнул. Дверь широко распахнулась.
– Заткни свою пасть.
Не Джонатан. Кто-то такого же роста, как Баш, но шире в плечах. В руке он сжимал пистолет, дуло которого уткнулось Башу в лоб.
– Иди сюда. Быстро. И молчи, а то вышибу тебе мозги. Сюда, сейчас.
К своему облегчению, Баш не увидел изрешеченного пулями тела Джонатана на полу. Здоровяк запер внутреннюю дверь. Баш сглотнул. Вещи Джонатана в беспорядке валялись по всей квартире.
Баш задумался, сколько пуль выдержит его тело, прежде чем умрет.
– Сядь и прислонись к стене. Живо.
Баш подчинился.
Менее чем через сорок секунд он будет бороться с этим типом не на жизнь, а на смерть.

* * *

Ямайка думала, что это больше всего похоже на будильник. Старый, металлический, с круглым циферблатом. Такие будильники киношные террористы используют в качестве часового механизма для своих смертоносных пакетов, начиненных пластиком. Часики тикают. Скоро будет взрыв. Главное – успеть.
Ее жизнь – бомба с часовым механизмом.
Еще один крест на календаре, в конце которого – смерть. Неистовая метель и очередной угнанный автомобиль. Какой чудесный день.
Она съехала на обочину в вишневом «корвете» Баухауса и включила аварийку. Впереди видела задние огни еще одного несчастного автомобилиста, который не справился со снежным штормом. Ощущение всеобщей катастрофы заставило ее собраться. Зубы стучали несмотря на искусственный жар, обволакивающий ноги. Индикатор топлива показывал четверть бака. На сколько хватит горючего? Сколько еще кульминационных моментов она выдержит, прежде чем из ее ушей пойдет пар?
Она остановилась в полуметровом сугробе и перевела «корвет» в парковочный режим. Кроме заблудшей души, впереди других автомобилей видно не было. В белом вихре фары дальнего света появлялись и исчезали словно призраки. Если фары высокие – это снегоуборочная техника. Если фары расположены на ее уровне – значит, это такие же жертвы, как она. Как и она. Может, представители власти. Ямайка ненавидела это словосочетание – «представители власти».
Она порылась в бардачке Баухауса. Под неуклюжей грудой компакт-дисков и портсигаром с несвежей самокруткой нашла его помятую флягу. Пальцы ощупали гравировку в стиле ар-деко, а нос сообщил, что внутри сорокаградусный бурбон.
Под флягой лежал револьвер. Только этого ей не хватало – еще одного пистолета. Аллилуйя .
На полу, под пассажирским сиденьем, лежал алюминиевый кейс Эмилио, набитый деньгами. На самом сиденье валялась ее сумка и пистолет офицера Сталлиса. Из которого в течение последнего часа она выпустила всю обойму.
Экземпляр, который Ямайка вытащила из бардачка, – компактный и вычурный никелированный револьвер с коротким дулом. Типичный Баухаус. Наверное, он стрелял из него по патрульным.
Шторм заморозил затемненные стекла и укутал автомобиль белым саваном – чистым, безликим, цвета обглоданных костей. Ямайка оцепенела, уставившись на часы на приборной панели. Они тикали. Столько событий произошло всего за несколько оборотов стрелок на этом циферблате. Она не верила, что такое возможно.
Ямайка похлопала себя по щекам, чтобы выйти из оцепенения. От тепла клонило в сон. Она вышла из машины. Снег жалил ее, глаза наполнились слезами. Она вышвырнула оба пистолета в снег – так далеко, как позволили руки.

* * *

Разобраться с Эмилио оказалось проще простого.
Он настолько полон эго, что использовать против него сексуальную карту получилось без напряга. Она его не трахает, а перерабатывает, рефлекторно, так же, как дышит или моргает.
Его извращения ее не удивляют. Она с таким уже сталкивалась. И ловко имитирует обязательный оргазм. Эмилио относится к категории мужчин, считающих себя «щедрыми» созданиями, которые всегда заставляют партнершу кончить первой. Когда они засыпают, Ямайка оказывается сверху.
Ей помогло снотворное, которое она предусмотрительно захватила из миски на ониксовой барной стойке. Она почти на автомате связала Эмилио по рукам и ногам, сопротивляясь желанию пустить пулю в его волосатые яйца. Пусть они танцуют.
Или залить их амилнитритом… приклеить его к простыням…
Ямайка сильно рисковала, вынимая пистолет из-под куртки до того, как Эмилио ее раздел. Ведь кругом камеры. Еще не время для пафосных жестов. Все действия должны казаться обычными. И то, что она привязала Эмилио к кровати, подходит под это определение. Более-менее.
Ее план не требовал много времени. Она двигалась и думала быстрее, чем они.
Веселье продолжилось, когда она вернулась из ванной.
Ямайка встала на унитаз и замазала глазок камеры струей из аэрозольного дезодоранта, затем быстро оделась. Потом надела ботинки, засунула пистолет офицера Сталлиса в карман куртки и бросила взгляд на большое зеркало над раковиной. Тушь растеклась, подводка размазалась под глазами и сделала ее похожей на енота, волосы слиплись от пота. Фиолетовая прядь карикатурно торчала. Как девушка из социальной рекламы. Пожалуйста, заберите меня с этих злых улиц.
Дорожка на удачу, с мраморной столешницы. Для выносливости. И храбрости.
Она вышла из ванной и начался обратный отсчет.
Ямайка запихала кляп из шелковых носков Эмилио ему же в рот. Дыхание на мгновение остановилось, потом он начал сопеть через забитый нос, все еще в отключке.
Она вышла из спальни.
Чари и Кристал не подавали признаков жизни на круглом диване. Их тела переплелись, словно у сестер на пижамной вечеринке. Видны ягодицы, ноги торчат в разные стороны. На видеоэкране орет MTV. Усыпляющий рок в стране снов. Волосатые музыканты насилуют свои гитары, сжимают фаллические грифы и строят такие рожи, словно то, чем они занимаются, – очень тяжелая работа. Фронтмен Guns N’Roses скачет по сцене и вопит. У него нет задницы – кожаные штаны сзади обвисли, как несессер с двумя пустыми отделениями.
Ямайка благодарна за шумовое прикрытие.
Лорда Альфреда нигде не было видно. Наверное, валялся задницей кверху в хозяйской спальне, сочась вазелином. Хорошо.
Алюминиевый кейс все еще лежал на обеденном столе. Но он заперт. Его плавный алюминиевый корпус рисовал абстрактные линии на толстом стекле столешницы. Метель по-прежнему пыталась ворваться в дом, обстреливая пуленепробиваемое стекло крупными градинами, которые разбивались на осколки от контакта с поверхностью. Ветер хлестал как плеть раскаявшегося грешника.
Guns N’Roses смолкли. Заиграли Whip Hand. Песня «Maneater». На экране рокеры громят школу, освещенную агрессивным алым светом.
Она уловила аромат сигареты с кокаином до того, как заметила Баухауса. Он стоял за барной стойкой, в его глазах отражался металлический свет мониторов слежения, спрятанных в шкаф.
– Дерьмо, – вырвалось у нее.
– Надеюсь, ты не забыла надеть подгузник, – спокойно сказал Баухаус. Он увидел пистолет. – Мы же не хотим, чтобы сперма Эмилио заморозила дырку в твоей заднице, дорогуша. – Возможно, он прячет свой пистолет под барной стойкой.
Ямайка наставила на него револьвер, надеясь, что наркотики затормозят реакцию Баухауса. Она хотела, чтобы он совершил что-нибудь необдуманное. Провокацию, после которой она с чистой совестью превратит его тушу в стейк.
– Положи обе руки на столешницу, чтобы я их видела, – сказала она. Это прозвучало глупо, словно сексуальная фантазия. – Прямо сейчас.
– Ммм, неплохо. Прямо как в «Полиции Майами». – Пауза. – Ты неблагодарная маленькая уродина. И правда забыла свое место. Надо было сказать: «Или я пристрелю тебя на месте, да поможет мне Бог». Да?
– Руки. Быстро. – Она махнула дулом в сторону столешницы.
Она понимала, что Баухаус сохраняет хладнокровие, потому что собирается убить ее. Когда он поднимет руки, в одной из них будет оружие. Она получит пулю прежде, чем успеет среагировать.
На хуй , подумала Ямайка и спустила курок.
Табельный револьвер резко дернулся, как аллигатор, разрывающий мертвую тушу. Тяжелая экспансивная пуля пробила бутылку с бренди «Наполеон» меньше чем в полуметре от головы Баухауса и попала в зеркальную стенку бара, которая разлетелась на яркие серебряные осколки. Малышки на диване никак не среагировали на оглушительный грохот.
Баухаус вздрогнул. Обе руки подняты кверху. От неожиданности он выронил свой пистолет. Ему нужна словесная перепалка, конфронтация. Когда Ямайка выстрелила, он пытался выхватить пушку. Рукоятка его большого автоматического пистолета стукнулась о край столешницы, и оружие отлетело в сторону, ударив его по босой ноге. Он поморщился, а осколки барного зеркала разлетелись во все стороны.
– О-у-у-у, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!
Она крепко держала револьвер двумя руками. Это не только выглядит круто, но и помогает избежать сильной отдачи. «Просто чудо» , – думает она.
Мундштук из черного дерева криво торчал из уголка его рта. Сигарета выпала и медленно прожигала дыру в густом синем ковре.
– Выходи. – Ямайка взяла себя в руки.
Баухаус боком вышел из-за барной стойки. Безвольные руки сложены там, где сходятся шелковые лацканы пиджака. Словно калека, поднявший бесполезные конечности в оборонительном жесте. На нем нет штанов – только смокинг, свободно подпоясанный на висящем брюшке. Осколки стекла пронзили подошвы его босых ног. Ямайка видела, как он морщился от боли. Вид его крови подпитывал ее решительность.
В последний раз он искал глазами свой автоматический пистолет на полу. Ямайка сказала жесткое «нет», и он все понял.
Его влажные красные глаза глубоко посажены. Он дышит часто и неглубоко. Организм в панике пытается вымыть дурь адреналином. Слишком медленно. Бледные ноги согнуты в коленях. Он уповает на милосердие «магнума».
Она приказала ему сесть на барный табурет и обвить ногами металлические ножки. Если бы ни пистолет в ее руках, происходящее могло бы показаться обычной сексуальной игрой. Тонкие струйки крови из подошв его ног стекают по металлу.
Ямайка ловко обошла барную стойку, кроша каблуками ботинок осколки стекла. Она подняла с пола автоматический пистолет и достала две бутылки пива «Тихоня» из холодильника.
Одну протянула Баухаусу. Он смотрел на бутылку с выражением лица провинившегося ребенка. Ты испортила все веселье.  Не торопился брать в руки бутылку, опасаясь обмана или тупой мести. Его пенис, такой же вялый и бледный как гусиная кожа ног, торчал из-под пиджака.
– Дурь прямо перед тобой, – произнесла она, указывая на миски с таблетками и капсулами. Буйство цвета, изменяющее сознание. – Угощайся. Начни с большой горсти.
Его глаза вспыхнули. Он опробовал свою первую уловку:
– Марко вернется в любую секунду. – Его угрожающий тон звучал не слишком убедительно.
– Ты же отправил Марко обыскать квартиру Джонатана. Это было перед тем, как мы с Эмилио ушли в спальню, верно? Слишком рано для его возвращения, и тебе это известно. Подонок получает удовольствие от своей работы.
– С таким же удовольствием он проделает дыру электрической дверью в твоей мерзкой роже. И Эмилио с тобой позабавится. Твоя ценность упала ниже нуля. Когда с тобой закончат, из тебя даже абажур нельзя будет сделать. – В уголках рта Баухауса собрались хлопья белой пены.
– Значит, мне не станет хуже, если я отстрелю твою чертову голову, – выкрикнула она и снова наставила на него пистолет.
«Жри» , – сказала ему.
Она знала, что в кишащих крысами сточных водах мозга Баухауса ждет своего часа речь о Страшном суде, которая должна убедить сучку в том, что она проиграла. Сегодня она умрет и больше не будет дышать воздухом этого города.
Баухаус посмотрел на Чари и Кристал – никого нет дома. Протянул руку к миске с пилюлями, и Ямайка прочла его мысли: тяни время.
Такое странное ощущение – понимать, что происходит у него в голове.
– Я сказала горсть, а не одна штука. В этих двух пистолетах достаточно патронов, чтобы заставить тебя кричать очень долго, прежде чем ты потеряешь сознание или умрешь.
Барбитураты, стимуляторы, меткатинон, перкосет… Фруктовый салат Баухауса известен свежестью. Черные амфетамины, красные и голубые депрессанты, источник ночных кошмаров. Всё в максимальной дозировке. Экономить на гостях? Никогда. У него на ладони около десяти разноцветных пилюль.
– Выпей меня, – сказала она. – За твое здоровье.
Ямайка сделала большой глоток пива, пока Баухаус давился горстью таблеток. Сглотнул два раза. Что-то застряло у него в пищеводе, и он закашлял. Кхе-кхе-кхе. Запил все пивом.
Ямайка заставила его повторить все четыре раза. Миска наполовину опустела.
Не сводя с него глаз, Ямайка нашла ключи от машин в шкафчике над баром. Не хотела, чтобы он знал, какой автомобиль из его коллекции она решила угнать. Попятилась, не опуская пистолет, и взяла кейс с обеденного стола.
Баухаус старался выработать слюну. И пока молчал.
Ей не терпелось убить его. Засунуть пистолет в глотку и наблюдать, как мозги стекают с поверхности окна. Если он вырвется на свободу, то превратит ее в органическое удобрение. Сотрет с лица земли. Для Баухауса ее смерть будет лишь пометкой в книге учета. Он никогда не относился к ней как к человеку. Если она убьет его, то станет такой же, как он. Потеряет человечность. Ей не хочется превращаться в робота. То, что хорошо в мире безжалостного бизнеса, необязательно должно становиться итогом ее жизни. Ямайка будет проживать его убийство каждый день, а он недостоин того, чтобы думать о нем постоянно.
Баухаус не вызывал у нее ярости – это было своего рода озарение.
Не успела она отдать следующий приказ, как Баухаус пришел в движение и со всей силы ударил себя по лицу. Затем стал рычать. Рык превратился в вопль. Так кричат мастера боевых искусств во время тренировки.
Баухаус вскочил с табурета и затопал на окровавленных ногах в сторону Ямайки. Под его кожей набухли мышцы. До Ямайки дошло, что среди дури на барной стойке было несколько ампул с «ангельской пылью».
Баухаус размозжил ампулу прямо о свое лицо. В верхней губе застряли осколки тонкого стекла.
Его атака выглядела неуклюже и безумно. Недостаток изящества он восполнил яростью. Начал вытягивать вперед руки, похожие на клешни.
Ямайка схватила одной рукой кейс за ручку и со всего маха ударила им Баухауса в лицо. Ну и тяжелая штука! Даром что внутри – одна бумага. Удар не получился, но был достаточно сильным. Баухаус отлетел в лаунж-зону, головой вперед.
Вместо того чтобы добить его, Ямайка побежала в ближайшую комнату – зеленую спальню. Через две двери от нее Эмилио путешествовал по стране снов и злился на все.
Баухаус издал нечленораздельный вопль, брызгая слюной. Его глаза налились кровью. Он просунул руку и ногу в дверь в то мгновение, когда Ямайка пыталась ее захлопнуть. Она пинала его по голени, до кости. Но он не чувствовал ударов.
Рука Баухауса вслепую тянулась к горлу Ямайки. Ей пришлось бросить на пол алюминиевый кейс, чтобы удержать дверь. Дверь дергалась туда-сюда. Баухаус вытащил травмированную ногу из проема и начал бить ею в дверь. Теперь и Ямайка зарычала. Она навалилась плечом на дверь и слышала хруст его сломанных пальцев. Звук напоминал взрывы праздничных хлопушек. Баухаус быстро убрал пальцы с дверного косяка.
Несколько секунд Ямайка раздумывала, не пристрелить ли все-таки Баухауса. Ей удалось запереть дверь, но надолго его не задержать.
Баухаус таранил дверь в первый раз. Со стены упала картина, ее рама разломалась. Человеческие черепа, написаны охрой. Внизу – подпись детским почерком: «Джон Уэйн Гейси».
Ямайка схватила кейс и забежала в стенной шкаф. Когда Баухаус выломает дверь, у него уйдет две секунды на то, чтобы сориентироваться. Она надеялась, что эти секунды спасут ей жизнь.
Если бы из спальни не было другого выхода, пришлось бы пулями прокладывать дорогу к входной двери. Бесполезно пытаться вырваться наружу через окна – они закрыты решетками с кодовыми замками. Крошечные решетки были даже на вентиляционном отверстии промышленного кондиционера. Ямайка не такая дура, чтобы оказаться в тупике и быть загнанной в угол психом под ветеринарным транквилизатором. Она выбрала зеленую спальню из-за стенного шкафа.
Баухаус налетел на дверь. По центру дверной панели появилась трещина, сама дверь почти слетела с петель и наклонилась в сторону Ямайки.
Ямайка отодвинула в сторону одежду на вешалках – в основном, пальто, дождевики и зимние куртки. Она попыталась нащупать большую красную кнопку. От страха почти перестала дышать.
Ребром ладони Ямайка наткнулась на электрощиток. Он оказался дальше, чем она думала. Серый ящик, из его верхней части тянется провод в гибкой оплетке. Кнопка – в центре ящика, окруженная защитой от случайного нажатия.
Дверь в зеленую спальню разлетелась на опилки и щепки. Внутрь неуклюже ввалился Баухаус. Он встал, огляделся по сторонам и выдернул острый кусок двери из левой сиськи.
Деревянный кол – оружие, опасное не для всех видов монстров.
Его смокинг распахнут, ноги – в крови до щиколотки. И у него эрекция.
Кнопка издаст жужжание, похожее на звук, с которым открывается служебный вход в банке. Стена встроенного шкафа отъедет в сторону на семь секунд. Она попадет в такой же шкаф в прихожей – комнате с зеркальными стенами и дверьми из пуленепробиваемого стекла. И окажется в метре от входной двери.
Сигнализация в доме пока молчала, но должна сработать, как только Ямайка воспользуется эвакуационным выходом. Когда она нажмет на эту кнопку, начнется конец света, как в фильме про Третью мировую войну. Примчатся головорезы Баухауса с хищными ухмылками и пушками наготове. Разверзнутся врата преисподней.
Баухаус, хвастаясь, сам показал эту кнопку Ямайке около года назад, после двух часов посредственного секса и бесчисленных дорожек запрещенных веществ отличного качества. Ямайка в шутку сказала Джонатану о «потайных дверях» в доме Баухауса. Теперь Джонатан мертв, и она не горит желанием к нему присоединиться.
Дверь пришла в движение не сразу. Баухаус похромал в ее сторону, чтобы убить.
Она скользнула в проем, просовывая кейс вперед. Баухаус не успел схватить Ямайку за шею, но разжился прядью ее волос, которые зажал в кулаке. Он пытался затащить ее назад. Кейс выпал из рук Ямайки прямо ей на ноги. Почему деньги такие тяжелые?
Она схватилась руками за металлическую перекладину для вешалок. Баухаус продолжал тянуть Ямайку назад. Что-то в ее шее щелкало, словно толстые резинки, отдаваясь болью в голове. Панель закрылась.
На секунду она пожалела о том, что в ее крови мало наркотиков.
Баухаус издал еще один вопль пещерного человека и перестал тянуть ее голову на себя. По инерции она ударилась затылком о закрывшуюся панель. Примерно двадцать сантиметров ее волос остались зажаты в его кулаке по ту сторону двери.
Теперь Ямайка жаждала пристрелить его. По остроте и силе эта жажда была сравнима с сексуальным желанием.
Потайную панель нельзя повторно открыть немедленно. Чтобы защитить от погони, она откроется только через пять минут. Об этом Ямайке тоже рассказал Баухаус, не подозревая, что она использует его систему безопасности против него самого.
Но ему это известно. Значит, теперь волосы Ямайки удерживает только дверь. Баухаус же идет в обход и перехватит ее у входной двери. Возможно, он задержится ненадолго, чтобы взять тесак или другой пистолет и на прощание причинить ей боль.
Край дверной панели обшит резиновым уплотнителем, благодаря чему она закрывается надежно и бесшумно. Ямайка сосчитала до трех и резко дернула головой. Корни с треском вырвались из волосяных фолликул. Ничто не сравнится со звуком собственных волос, выдираемых с корнем.
Семнадцать лет назад стоматолог уверял ее, что больно не будет и что он сосчитает до десяти, прежде чем что-то сделать. Он зажал щипцами нижний коренной зуб и начал его раскачивать, считая «раз, два, ТРИ». И вырвал с корнем. Ее затошнило от крови во рту, и она заплакала…
На глазах выступили слезы.
К счастью, ее волосы еще влажные от упражнений с Эмилио. Кроме того, от приступа паники на коже головы проступил пот. Это помогло вырваться, но она чувствовала, как по затылку течет кровь. Нога, на которую упал кейс, пульсировала, и Ямайка чуть не оступилась.
Она вышла в прихожую и увидела Баухауса по другую сторону бронированной двери. Он весь в крови. Сигнализации не слышно, хотя она должна была сработать на открывание потайной двери.
Ямайка увидела, как Баухаус за бронированным стеклом набирает код перезагрузки системы безопасности. В спешке он допустил ошибку, и ему пришлось начать все заново.
Ямайка взяла кейс в левую руку и достала «магнум» правой. Она разрядила весь барабан в уродливую голову Баухауса с расстояния в полтора метра. Естественно, многослойное стекло защитило его, но, увидев, как от полицейских пуль по стеклу идут трещины, Баухаус в ужасе упал на пол. Не успело стихнуть эхо выстрелов, как Ямайка выбежала из входной двери и захромала в сторону отапливаемого гаража, в котором стоял «корвет» 1971 года.
Сигнализация молчит. Наверное, Баухаус случайно ее выключил. Скоро приедет машина службы безопасности. Если Ямайка проедет мимо них в «корвете», они решат, что это Баухаус. А полицейская машина снаружи задержит их еще на пару секунд.
В метели, сравнимой со стихийным бедствием, легко затеряться.
Лошадиная доза наркотиков, которую она заставила сожрать Баухауса, скоро начнет действовать. Должна начать.
Мороз щипал щеки. Мать-природа – настоящая садистка.
Ямайка захлопнула дверь «корвета» и начала путь в шторм. Баухаус пока не вышел.
Она увидела фары на подъездной дорожке. Третий глаз прожектора на крыше прорезал снежный буран.
Окна машины запотели, как только она выехала из гаража. Хорошо. Значит, не нужно надевать эту идиотскую фуражку.
Ямайка проехала мимо машины службы безопасности и дважды просигналила. Второй экипаж ехал за первым. Разберитесь с ними, парни. Защитите дом. Пусть хозяин (вернее, его машина) беспрепятственно уедет.
Они ничего не заподозрили.
«Корвет» выехал на главную дорогу. Под его колесами захрустел лед. Занос влево неизбежен. Она задела бетонный столб, припорошенный снегом. На левом крыле осталась царапина. Ну и что?!
Она нажала на тормоза, и «корвет» отхватил кусок трехметрового сугроба, с которого можно кататься на лыжах. Мотор урчал, а она сидела, вцепившись в руль до побелевших костяшек на руках, и старалась не расплакаться. От приступа гипервентиляции едва не потеряла сознание.
Прошло пять секунд. Из дома на вершине холма никто не вышел. Она представила хаос, который там сейчас творится. Десять секунд.
В голову Ямайке пришла одна идея, и она выпрыгнула из машины, чтобы ее осуществить.
Полицейский автомобиль офицера Сталлиса все еще стоял у подъездной дорожки. Она чуть в него не врезалась. Ключи лежали под ковриком. Нечего раздумывать, действуй быстро и вали отсюда!
Она включила мигалки и сирену. Иллюминация и вой разорвали тишину раннего снежного утра. Ямайка заперла все двери и выбросила ключи. Они исчезли в вихре белого пара и снежного бурана.
С каждым шагом она чувствовала легкость и свободу.
Скоро во все стороны полетит дерьмо, но она не волновалась. Казалось, что она со всем справится.
Она сделала еще один глоток живительной жидкости из фляги Баухауса. Зачем ей вообще встречаться с Крузом в «Бездонной чашке»? Зачем возвращаться в Кенилворт Армс?
Почему бы не выехать на шоссе и не поехать на юг?
На полу рядом с алюминиевым кейсом лежал большой и уродливый автоматический пистолет Баухауса, который он наставил на нее в доме. Боже, столько пушек, что она забыла избавиться еще от одной.
Ямайка швырнула его в дальний сугроб. Положив флягу в бардачок, она нашла документы на машину. Имени Баухауса на них нет. Ну, конечно! Такие документы проверяют копы. Машина записана на банк с безупречной репутацией. Если ее тормознут парни со значками, ей ничего не будет.
Она обещала Крузу приехать на встречу. Но это обещание можно и нарушить.
Если Баухаус когда-нибудь очнется от передозировки, то прикажет убить Круза. И если Круз настолько туп, чтобы остаться в Кенилворт Армс, он – покойник. Наверняка он уже принял достаточно порошка и будет изображать из себя крутого, пока пули вгрызаются в его плоть.
Ей больше не нужна доля от продажи килограмма кокаина… если, конечно, Круз не употребил его полностью.
Сумка и куча наличных при ней.
Кенилворт – это ловушка, яма, лабиринт комнат, пропитанных кровью. Там творится больше безумств, чем в психушке Баухауса. Она правда хочет впустить еще больше горестей в свою жизнь?
Ямайка молча задавала эти вопросы своему отражению в зеркале заднего вида.
Когда шторм стихнет, она сможет проехать пару сотен километров, а то и больше. Потом затопит «корвет» в замерзшей речке, анонимно поселится в «Холидей инн» и примет там долгую горячую ванну. Тепло проникнет в ее костный мозг и исцелит. Обслуживание в номерах. Бессмысленная медитация у телевизора.
Все это могло начаться прямо сейчас.
Она посмотрела на циферблат на приборной панели. Время снова на ее стороне. Так просто – повернуть руль и увезти свою разбогатевшую попку из этого кошмара. По пути можно улыбаться офицерам, оцепившим место аварии или снежного завала, для собственной безопасности.
Было светло. Не время для ночных кошмаров. Почти одиннадцать. Ямайка сделала еще один глоток из фляги и покрутила колесико FM-тюнера. Беснование снега и льда, которое совсем недавно происходило перед капотом ее автомобиля, прекратилось. Похоже, буря заканчивалась.

Двадцать восемь

Пускай лучше пистолет целится в потолок, чем Башу в нос.
Без какой-либо цели или сноровки, почти бессознательно, его рука схватила дуло пистолета и зажала его между средним и безымянным пальцами. Раздался выстрел. Пуля чиркнула по верхушке правого уха и, захватив с собой несколько волосинок, застряла в стене.
Казалось, звук выстрела остановил время.
Огромный кулак незнакомца обрушился на шею Баша, в районе седьмого позвонка. Мир перед глазами качнулся на юго-восток. В голове пронеслись мысли об инвалидной коляске. Пистолет неуклюже упал на пол между мужчинами.
Словно два локомотива столкнулись. Во время этого боя не было героических ударов. Никто мужественно не приходил в себя после нокаута. Отсутствовали хитрые трюки и искусные кики. Сражение больше походило на бой сумо между двумя разъяренными парнями, которые ни разу в жизни не видели эту борьбу. Они хватали друг друга и неловко кувыркались. Коробки приняли удар на себя, были разорваны и смяты. Вещи Джонатана разлетелись по полу и мешали передвижениям, как рассыпанные стеклянные шарики.
Баш рухнул на пол и наблюдал, как к его лицу приближается кулак.
Зажатые в кулак пальцы, похожие на решетку радиатора фуры, становились все больше и наконец накрыли его лицо. Впервые в жизни он видел 3D-фильм живьем. Видел массивное кольцо с гранатом цвета ожога. Волоски на костяшках. Однозначно они принадлежали представителю менее развитого подвида хомо сапиенс.
Если бы Баш со всей силы врезался лицом в дверь банковского сейфа, то ему было бы гораздо приятнее и не так больно.
Он услышал, как хрустнули десны, и передние зубы чуть не сложились пополам. Губы стали похожи на сырую котлету. Кольцо рассекло лицо, и кровь потекла по бороде. Он отлетел к стене и рухнул на коробку с книгами, утонув в море хорошей литературы, в то время как силы безграмотности пытались его уничтожить.
Пистолет лежал у ноги Баша. Но схватить оружие не было времени. Он отшвырнул его под раскладушку.
Нападавший еще раз ударил Баша в голову. Оба мужчины были одеты в зимнюю одежду, толстая подкладка и многослойность не позволяли нанести повреждения, на которые они рассчитывали.
Баш заметил на полу кухонную утварь, которую одолжил Джонатану. Лопатки. Пластиковые крышки для пластиковых контейнеров. Ничего тяжелого, острого или смертельно опасного. Солонка, позаимствованная в ресторане (лучшее место, чтобы пополнить запасы, если вы недавно приехали в город), каталась по полу, оставляя соляной след. Все это вряд ли поможет.
Он без раздумий примет на себя еще один мощнейший удар, чтобы защитить собственность, которую одолжил другу. Идиотизм.
Кулак, словно пикирующий бомбардировщик, рассек воздух, и Баш дернулся, убрав свое лицо с линии огня. Нападавший пробил кулаком стену в паре сантиметров от его уха. Звук удара был похож на выстрел из ружья.
Из дыры в стене потекла кровь.
Баш неуклюже развернулся и двинул локтем в открытый рот соперника. Даже через три слоя одежды он почувствовал его зубы.
«Есть шансы,  – подумал Баш, – что это не новый приятель Джонатана». 
Голова незнакомца дернулась назад, словно сильный чих в обратной перемотке. Он впитал в себя силу удара и остался на ногах. Затем схватил картофелечистку и попытался проткнуть ею лоб Баша. Баш нагнулся, и инструмент сделал в стене аккуратную дырку в форме полумесяца. Из нее тоже полилась свежая кровь.
Потом вся квартира завибрировала, будто от первого толчка землетрясения. Но никто не обратил на это внимания. Поверхность стены за спиной Баша зашевелилась, как глубокая вода, потревоженная огромным хищником-людоедом, или волнообразное движение питона. След от кулака расширился вверху и внизу и превратился в овал, выплюнув еще больше пузырящейся крови вперемешку со штукатуркой.
Стена поглотила картофелечистку.
И комната начала уменьшаться, сокращаться, словно ее кто-то ужалил.
Баш почувствовал толчок в спину, будто невидимый тренер требует от него собраться и продолжить бой. Раскладушка сдвинулась на пятнадцать сантиметров. Из-под нее вылетел пистолет, как семечко из стручка. Он был запачкан кровью.
Баш с трудом оторвал от него взгляд и успел поднять руку, чтобы отразить удар ногой в ботинке, которая с бешеной скоростью приближалась к его лицу. Нападавший попал ногой в дыру в стене и быстро вытащил ее. С ботинка капала кровь.
Баш почувствовал себя в этом углу неуютно.
Он сдвинулся вправо. Потолок опустился вниз и почти касался голов дерущихся. Голая лампочка лопнула, словно прыщ, разбрызгивая искры и осколки стекла во все стороны. Баш блокировал хук противника и нанес сокрушительный удар ему в живот. Если бы не одежда, он сделал бы из него инвалида.
Незваный гость сложился пополам, заметил пистолет и нагнулся, чтобы схватить его. Он был хорош. И делал подобное раньше.
Наконец Башу удалось ударить противника ногой в лицо. Он почувствовал, как отверстия для шнурков его ботинка чиркнули по языку соперника и не позволили тому схватить пистолет. Но сукин сын еще на ногах. Он выдержал удар ногой в челюсть и выпрямился. Этот парень слишком крут для меня, подумал Баш. Вспомнив, как играл в американский футбол, он решил покончить с этим и ринулся в атаку.
Он схватил наемного убийцу за горло и левое запястье, в неуклюжей попытке взвалить на плечо. Баш потянул его на себя, и соперник потерял равновесие.
Они полетели на пол, словно плохие танцоры.
Здоровяк смял еще одну коробку Джонатана. Свободной рукой он схватился за оконную раму и отпустил ее, только когда полетел вниз, вместе с оконным переплетом, проломив затылком перекладину.
Порывом ветра половину обломков занесло назад в комнату. Баш успел схватить парня за лодыжки и вытолкнул его головой вперед.
Мужчина неуклюже пролетел два этажа. Сугроб внизу был таким же твердым, как тротуар под ним. Он рухнул в него головой и замер, погребенный под саваном падающего снега.
Конвульсии комнаты прекратились.
Баш отлетел в стену. Из его рта шла кровь. Он сел на пол. Перед глазами все плыло. Он был ранен. У него шла кровь, черт возьми.
В ванную. Прополоскать рот.
Окровавленный автоматический пистолет все еще валялся на полу. Баш уставился на него, словно это единственная подсказка в распоряжении парня, который слишком глуп, чтобы разгадать головоломку.
Рядом с ним валялась, сочась кофейным ликером, разбитая бутылочка с «Калуа», спрятанная им в вещах Джонатана.
Все это и кровоточащая стена натолкнули его на мысли о том, что стряслось с его другом.
Баш поднял пистолет и повертел его в руках. Тяжелый. Полностью заряжен. Не игрушка. Он провел большим пальцем по изогнутому курку. Указательный палец инстинктивно лег на спусковой крючок.
Дверь открылась, и его сердце бешено заколотилось. Он чуть не выстрелил в человека, появившегося в дверном проеме.
– Я только что разминулась с Марко, – сказала Ямайка. – Вернее, он пролетел мимо меня. Ты, наверное, друг Джонатана. Парень с пикапом.

* * *

У Фергуса не было фамилии, но было три любимых английских выражения: Долбаный сукин сын. Не хуя ни знаю. Зделаю. 
Если ты иностранец, считается, что самые важные вопросы, которые нужно уметь задавать: «Что это?» и «Как это?». Выполняя обязанности управляющего, уборщика и ремонтника в Кенилворт Армс, Фергус пришел к выводу, что гораздо удобнее не знать названия вещей, чтобы не пришлось их чинить. В любом случае, его труд убогие жители этого клоповника никогда не ценили. И не оплачивали. Почему засорились туалеты на втором этаже? Не хуя ни знаю.  Где оконное стекло, которое вы обещали принести в квартиру 210? Долбаные стекла надо чистить.  Когда починят стиральную машину в прачечной? Зделаю. Фергус – гроссмейстер по части временных исправлений и ремонтных работ тяп-ляп. Когда жильцы не выдерживают и съезжают, их депозит за досрочное расторжение договора достается Фергусу. Легкие бабки. На эти деньги можно купить большие экономичные упаковки собачьего корма или одеколон. Сэкономленные баксы он тратил на видеокассеты с фильмами, в которых белые трахают друг друга в задницу, или на общение с дамой старше пятидесяти, которая изредка брила ноги.
Фергус обожал порочных женщин.
Его взаимоотношения с жильцами Кенилворт Армс были чисто символическими. Они питались друг за счет друга, словно ленточные черви, не способные убить хозяина. Фергус знал толк в паразитизме. Косвенно по этой причине он превратился в консьержа из преисподней.
В 1972 году Босс упомянул, что Кенилворт Армс построен во времена сухого закона, из строительных материалов и кирпичей от старых, снесенных зданий середины 1880-х. Фергус сразу заметил, что кирпичи странно пахли. Мумифицированными животными. Или вскрытыми старыми могилами. Американец никогда бы его не почувствовал. Запах старения.
Обоняние занимало второе место в иерархии сенсорной информации Фергуса, после зрения. Его нос был необыкновенно чувствителен. По этой причине он редко принимал ванну. Аромат американского мыла и вонь жесткой водопроводной воды казались ему токсичными.
Это здание – особенное. Босс подчеркнул это. Под ним – система тоннелей, соединенная с подвалом. А между вторым и третьим этажами – специально встроенное пространство, вроде небольшого чердака. Его включили в план здания по заказу бутлегеров, чтобы те могли прятать там большое количество алкоголя.
Фергус не горел желанием соглашаться на эту работу. Но нечто у него внутри приняло решение за него. Позже он понял: все, что ни делается, – к лучшему. Он не против, когда им управляют.
Когда внутри поселилось нечто живое, он почувствовал укол, где-то в районе левого легкого. Такую боль испытывает человек после того, как бежал слишком быстро или дышал неправильно. Но боль не проходила и ритмически пульсировала.
Потом у него заболел живот. Появился запор. Он выпил острый соус из бутылки и заел его аспирином, чтобы заглушить боль. Фергус решил, что у него рак. Если и так – о чем беспокоиться? Он не собирался становиться зависимым от морфия, а боль стала прекрасным оправданием его бездействия. Способом показать средний палец вероломному Богу.
Фергус никогда не забудет вечер, когда он просматривал объявления в поисках работы, чтобы оплатить жилье и выпивку. В этот момент питомец внутри ужалил его, и так сильно, что Фергус сложился пополам, стукнувшись носом о столешницу. Из носа пошла кровь, наполнив голову резким ароматом. Схватившись за живот, он кинулся в туалет, проблеваться.
Фергуса буквально выворачивало наизнанку. Не удавалось набрать воздуха в легкие, казалось, полицейский бьет его дубинкой под ребра. Глаза вылезали из орбит. Вот-вот выскочат и измажут своей слизью стенки унитаза. Ранее Фергус перекусил пиццей, и теперь ее огромные непереваренные куски вырвались наружу. Целые кружочки пеперони, в бордовых разводах дешевого вина, вылетели из пищевода и приклеились к стенкам унитаза. Его рвало кровью. Он давно подозревал у себя язву. Но эта боль – новая, составная, совсем другая. Боль от язвы никогда не была такой острой.
Фергус выплевывал слизь с кровавыми прожилками и черный желудочный сок. Лицо покраснело, вены распухли. Когда удавалось сделать вдох, воздух с шипением попадал в легкие. Его сфинктер сузился, и он обосрался жидким стулом, пахнущим алкоголем. Мочевой пузырь Фергуса опорожнился, разлив тепло по штанам. Маслянистые, желтые от токсинов слезы капали в унитаз, керамический ободок которого превратился в спасательный круг. Фергус крепко держался за него, даже когда из-за внутреннего содрогания подбородок больно бился о край.
Всякий раз, когда приступ тошноты отступал, он сплевывал и ждал новой волны.
Наконец по его пищеводу поднялась твердая масса, прошла сквозь надгортанник и разжала его зубы. Она перекрыла дыхательные пути, и ему показалось, что он выблевал свои внутренности. Он слышал о таких случаях…
Но эта масса слишком яростно извивалась, чтобы быть частью мускулатуры Фергуса. Что-то хотело вырваться из его горла, раздвигая стенки трахеи.
Наконец оно выпало в мутную воду унитаза и свернулось спиралью. Тупорылая головка без глаз, коричневая и продолговатая, поднялась и, словно кобра, застыла в паре сантиметров от лица Фергуса. Он решил, что это головка, потому что она очень походила на конец его мужского достоинства, только больше и с красным вертикальным ртом, который принялся всасывать пятна крови.
Он решил смыть эту штуку в унитаз. Но она присосалась ртом к керамической стенке. Вода из бачка отмыла ее.
Существо, которое из него вышло, было около тридцати сантиметров в длину и обладало ребристым скелетом. Его тело покрывала плоть цвета гончарной глины. Прожорливая голова такого же обхвата, как и тело, около десяти сантиметров. Без конечностей.
Из-за физического напряжения у Фергуса поплыло перед глазами, и он рухнул без сознания прямо на грязном полу туалета. Когда очнулся, существо исчезло, и он решил, что это была галлюцинация, вызванная алкоголем.
Пока оно не ткнуло его снова. Изнутри.
Оно предложило откликнуться на объявление о вакансии в Кенилворт Армс. Судьба или сон? Неважно, потому что результат один.
Уладив вопросы с Боссом, Фергус начал исследовать сеть тоннелей. Он случайно наткнулся на люк в заваленную мусором южную вентиляционную шахту. Существо выползло из него и поселилось там. Оно стало первым новым жильцом здания под управлением Фергуса.
Оба задержались здесь на долгие годы. В награду оно иногда кусало Фергуса.
Яд растекался по кровеносной системе как фреон, и все его тело надолго погружалось в приятное наркотическое онемение. В первый раз Фергус просто лег на пол тоннеля и отдался на волю мягких волн удовольствия. Он пришел в себя восемь часов спустя и увидел, что кончил в штаны. Язва перестала болеть. Желудок успокоился. Зрение стало ясным.
У него появилась зависимость.
Оба жили в этом здании уже двадцать лет. Руки Фергуса покрывало множество следов от укусов, поэтому он носил рубашки с длинными рукавами и сохранял крепость духа. Он и его питомец со временем выросли, защищали и кормили друг друга. Впервые в жизни Фергуса появилось подобие настоящей любви.
Когда Босс предложил Фергусу стороннюю подработку, тот был готов. Он делал это ради любви.
Как выяснилось, у Босса имелись проблемы с утилизацией отходов. Отходы – это неприятные люди, которые отказывались выполнять указания Босса или пытались его обмануть. Фергус знал, что Босс – щедрый работодатель и ценит его труд, поэтому с готовностью согласился помочь. Его питомец наслаждался мясом, соединительными тканями, свежими кровавыми калориями, отсутствовавшими в собачьем корме, даже в консервах. Под воздействием новой диеты потенциал яда повысился, и Фергус получал от него еще больше удовольствия. А у Босса появилось решение проблемы потока человеческих тел. Улик почти не оставалось.
Но трупы бывших подчиненных Босса поступали не так часто. Фергус оптимизировал питание питомца. Смешивал сухой корм с собачьей или кошачьей кровью. Иногда добавлял собственную, потому что существо ему дорого.
В последнее время питомец переедал и воровал пищу без ведома хозяина. Фергус сразу это понял – существо часто казалось раздутым и медленным, реже требовало есть.
Каким-то образом оно утащило ребенка с третьего этажа. Но как? Оно не могло выбраться в тоннели, если Фергус не открывал люк. Если питомец бегает без присмотра, его обязательно кто-нибудь увидит. И это все испортит.
Сегодня надо проверить тоннели.
Рабочий день начался не очень. Не успел он вытащить связку ключей из кармана, как заметил, что ночью кто-то разбил окно его офиса. На полу валялись осколки.
– Долбаный сукин сын, – пробормотал он.
Фергус был уверен, что в офисе кто-то рылся, но не сразу понял, что пропало. Бесполезно спрашивать жильцов. Никто ничего не знает, никто ничего не видел.
Он включил электроплитку, заварил лапшу быстрого приготовления и уселся в своем расшатанном кресле. На улице бушевала метель, но здесь, в сердце собственной вселенной, он чувствовал себя прекрасно.
Два часа спустя, около часа дня, ему показалось, что он услышал выстрелы. Те доносились из дальней части Кенилворт Армс. Ну и что? Если что-то серьезное, полиция снова приедет. Это происходило слишком часто. Может, очередной черномазый пытается доказать наебавшей его сучке, что он мужик. Подумаешь. Фигня. 
Через сорок пять минут Фергус поднялся наверх и обнаружил кровавую баню в квартире 107. В ней уже пять лет жил мистер Рэнсом. Кровь просочилась из-под двери и привлекла внимание Фергуса. Он стоял, засунув руки в карманы, и пытался вытащить языком остатки остывшей пищи из-за щеки. От его подмышек поднимался запах, заглушавший вонь бойни за дверью.
– Нехуя низнаю, – пробормотал он. Теперь придется убираться.
Он зашел в ванную и решил, что его питомец разозлился, пролез в шахту, выбил окно в ванную мистера Рэнсома и утащил старика, чтобы расчленить и потом сожрать. После того как труп пролежит пару дней в грязи шахты, его будет легче разорвать на куски, которые можно проглотить.
Но откуда взялось полицейское пальто?
Ситуация начинала раздражать. Фергус был рад шторму. В такую погоду любопытные непрошенные гости вряд ли появятся, и он успеет прибраться и придумать оправдания. Фергус запер квартиру 107.
Теперь нужно проверить тоннели. Фергус знал место, где мало воды и высокая влажность. Там оно спит. Если только что поело, его яд стал сильнее. От одной этой мысли в грязных штанах Фергуса началась эрекция.
В подвальном коридоре он открыл служебную дверь. Лично ее укрепил стальной и прорезиненной обшивкой, внутренними засовами и двойными замками. За ней находилось небольшое помещение, маскирующее вход в тоннель. Фергус отодвинул фальшивую стену, за которой стояли пустые полки для винных ящиков. За ними – железный люк, прикрученный шестью барашковыми гайками. Фергус открутил их привычным движением. Тяжелый люк бесшумно открылся на смазанных петлях.
Запах, доносившийся из тоннеля, сообщил Фергусу, что питомец находится поблизости. В промозглом воздухе он учуял вкрапления свежей влаги.
Он залез по грудь в тоннель и готов был протиснуться за первый поворот и встать в полный рост в более широком ответвлении, но замер, прислушиваясь.
Из тоннеля доносились голоса.

Двадцать девять

– Жить будешь, – объявила Ямайка.
До встречи с ней Баш считал себя крутым. Теперь он стоял, ошарашенный, а она уверенно перемещалась по квартире. Такие мелочи, как безумие и трупы, ничуть ее не беспокоили.
Возможно, она профессионал по этой части?
Как только Баш опустил пистолет, она бросилась в ванную и вручила ему влажное полотенце для разбитого рта. Проверила и сообщила ему, что все зубы на месте, только немного сдвинулись.
– Помолчи. – Она махнула рукой, когда он попытался выдавить из себя покалеченные слова. – Знаю, у тебя миллион вопросов, малыш, и я уверена, что тебе, как и мне, есть что рассказать о безумии, которое здесь творится… но нам нужно валить отсюда. Прямо сейчас.
Она вытолкала его на улицу и усадила в свой экипаж, «корвет» такого же цвета, как кровь незнакомца, который пытался лишить Баша его не слишком молодой жизни. Эта кровь окрасила ледяную корку на тротуаре в цвет клубничного мороженого. Снег кружился словно дервиш, и постепенно погребал парня прямо там, где он упал и сломал шею.
– Это Марко. – Она перешагнула через труп и села в машину. – А тебя как зовут?
– Джеффри. То есть Баш.
– Залезай в тачку, Джеффри Баш. Нам пора ехать.
Ямайка завела его в «Бездонную чашку» за рукав, заказала кофе, и они проследовали в мужской туалет. Она зашла туда первой. Потревоженный ими гражданин застегнул ширинку и отошел от писсуара, забитого окурками и использованной жвачкой. Гражданин смерил Ямайку взглядом, и она сразу поняла, о чем он думает.
Некоторые вещи никогда не меняются.
– Говно на палочке, – сказал Баш отражению в зеркале. – У меня фингал. Камми на меня всех собак спустит.
– Прошу, взмолилась Ямайка, – поклянись, что ты на самом деле не знаком ни с кем по имени Камми. Не двигайся.
Ее шутка была рассчитана на него по большей части, и он терпеливо стоял, пока она промокала бумажным полотенцем его лицо. Учитывая время и место, Ямайке удалось придать Башу более-менее человеческий вид. Она засунула ему в ноздри кусочки туалетной бумаги и заверила, что их необязательно держать там до следующего государственного праздника. Достаточно подождать, пока не прекратится кровотечение.
Баш подумал, что гораздо эффективнее было бы оказать ему первую помощь в ванной комнате Джонатана. Он спросил об этом, но она покачала головой.
– Нет, нет и нет. Нам надо было свалить оттуда и держаться от того дома подальше. Скоро там дерьмо полетит во все стороны, и, поверь мне, лучше его не вдыхать. – Это выражение она услышала от Круза.
Потом Ямайка вышла из туалета, а он попытался помочиться. Было больно, со струей вышла пара капель крови, накопившейся в почках. Баш уставился в зеркало как умственно отсталый. Под глазом – синяк размером с теннисный мяч, а губы похожи на стейк слабой прожарки, с кровью.
Прежде чем Баш начал оплакивать свое состояние, Ямайка вернулась и вручила ему дымящуюся кружку с кофе, которая пахла раем взрослого человека. В ладонь она положила три капсулы в розово-черной оболочке.
– Прими это. Доверься мне.
Он так и сделал. И через десять минут чувствовал себя на удивление хорошо, учитывая полученные травмы. Фармакология – превосходная штука.
На бейджике их официантки было написано «Эй Мисс». Баш улыбнулся бы, если бы при этом его лицо не развалилось на две части.
– Вы в порядке?
Ямайка вмешалась:
– Да, мы немного повздорили, и мне пришлось ему врезать. Знаете, как это бывает. Парень встречает девушку. Кулак встречает лицо. – Она придвинулась ближе к официантке и добавила: – Я не повредила ничего важного, если понимаете, о чем я.
Официантка напряглась, затем робко улыбнулась. Неужели ее разыгрывают? Она была тощей и издерганной. Двадцать лет и пару детей спустя, она по-прежнему будет принимать заказы.
– Мне яичницу-болтунью, – сказала Ямайка, – с хрустящим беконом. Хорошо прожаренные картофельные оладьи. И дрожжевой тост. А он сейчас вряд ли в состоянии что-то съесть.
– Тост вам тоже хорошо прожарить? – Официантка подлила кофе в кружку Ямайки. Баш пил из своей медленно и осторожно, словно боялся утопить в ней резцы.
– Люблю, когда с угольком.
– Отнесу заказ на кухню. Повар боится, что из-за шторма отключится электричество.
Было еще три заказа. Водитель трактора заворачивал в газету обильный завтрак. Он готовился к бесконечному трудовому дню. Через два столика сидела парочка: выпускник частной школы, любящий сочетать джемпер с рубашкой, и блондинистая пташка с впалыми глазами, его жена или невеста. Они ждали свои клубные сандвичи и не понимали, что здесь делают, посреди этого снежного кошмара. За стойкой сидел парень, которого они встретили в туалете. Он был похож на недоучившегося школьника, пил слишком много кофе и болтал с Эй Мисс. 
– Она хороша, – сказала Ямайка. – Подливает кофе, даже если об этом не просишь.
– Ты?.. – Какое-то время Башу придется изъясняться жестами и односложными фразами.
– Я пробовала работать официанткой. А кто не пробовал? – Ямайка отпила кофе. – Ты собираешься оставить пистолет себе?
Баш побледнел от шока. Он забыл, что сунул пистолет в карман своей оливковой шинели. Он буквально сидел на нем, и это вылетело у него из головы.
– Ладно. Погоди. Сейчас ты спросишь, почему мы не вызвали копов. А я отвечу, что пистолет – причина, по которой нам лучше избегать лишних вопросов от полиции. Они любят задавать вопросы и совершенно не заинтересованы в наших ответах.
– Спросить о Джонатане. Я собирался. На самом деле. – Говорить было больно, но ее дурь помогла. – Но ты права.
Ямайка нахмурилась.
– Джонатан. – Она тяжело вздохнула. В этом вздохе слились боль и сожаление. – Джонатан, о мой бедный Джонатан.
В течение следующего часа она рассказала историю до конца. Даже если бы таблетки не сработали, ее слова заставили Баша забыть о своей боли.

* * *

Кенилворт Армс использует то, что ему известно.
Здание сохраняет форму, если помнит, какой она должна быть. Оно не в курсе человеческой трагедии, происходящей в старых стенах. В последнее время провалы в памяти длятся слишком долго.
Слишком много деталей забыто. А в те, которые оно помнит, могли закрасться ошибки.
Здесь всегда проливалась кровь.
В комнатах, нишах и коридорах кровь проливалась, но ее никогда не было больше, чем токсина в организме со здоровым обменом веществ. Старые здания в состоянии амортизировать почти любые аномалии. Они переживают краткосрочные кризисы. Со временем полы трескаются, яркая краска тускнеет, двери искривляются и наконец начинают плотно закрываться или застревают навсегда. Стены перерабатывают животные ароматы мусора и мочи по углам. Сегодня красная лужа пропитывает половые доски. Но пройдет год или два, и от нее не останется даже слабого аромата.
Кенилворт Армс стойко выносит удары непогоды и поддерживает себя в удовлетворительном состоянии. Жильцы не подозревают, что их отчаяние – не что иное, как протеин, который помогает зданию не развалиться.
За последнее время больше крови, чем обычно, пропитало стены и ковровые дорожки. Ее количества достаточно, чтобы здание испытало на себе силу крови и пришло в возбужденное состояние.
Все это произошло из-за ленточного червя.
Ленточный червь окунул здание в опиоидную радость крови. Прощайте немощность и старческое слабоумие! Дом испытывает восторг. И желание.
Онемение длилось слишком долго. Хотя время не имеет значения. Кенилворт забыл кое-что. А когда вспоминает, заделывает разваливающиеся стены – восполняет компоненты своей идентичности.
Здание вспоминает комнаты.
Чтобы оставаться завершенным во всех своих аспектах, иногда оно вспоминает их жильцов. А иногда – не тех. Неважно, что некоторые из этих жильцов давно уехали или умерли. Здание использует то, что ему известно.
Или думает, что ему это известно.
Его умственные усилия каким-то образом помогли ленточному червю. А ленточный червь снабдил здание еще бо́льшим количеством хорошей, анестезирующей крови. Ее впитали обои; выпили трещины в бетоне; от нее опьянели дверные косяки, обивка и ручки.
Как страдающий болезнью Альцгеймера приходит в ясное сознание и принимает наркотик, чтобы избежать мучительной агонии, так и Кенилворт Армс хочет еще больше вещества, позволяющего ему оставаться беззаботным. То, что вспоминает здание, помогает ленточному червю достать еще.
Так было раньше.
Теперь ленточный червь добавил в кровь новый токсин. Когда он смешивается с кровью, ощущение утраивается. Здание хочет еще больше и помогает ленточному червю кормиться.
В нем нет ничего общего с человеческим сознанием. Рожденный из отбросов более старых зданий, Кенилворт Армс провел бо́льшую часть существования на грани вывода из эксплуатации.
Или передозировки.
Ему давно следовало умереть. Вереница лет, приближавшая к забвению, перегружена авариями и поломками. Колющая боль неработающего водопровода. Шрамы вандализма. Жестокие удары непогоды. С возрастом оно потеряло в цвете, прочности и силе. Существует миллион крошечных способов, которыми тело может предать своего хозяина. И все они собрались внутри Кенилворт Армс.
Когда здание что-то забывает, стены разваливаются. Они распадаются как разлагающаяся плоть.
Кенилворт Армс принял наркотик и пытается использовать то, что знает. Или то, что может себе представить в свой предсмертный час.
И теперь, под действием наркотика, здание видит то, что мы назвали бы сном.

* * *

– Можешь вернуться туда и осмотреть разбитое стекло и всю эту кровь, но я не вижу в этом смысла. Баухаус и его гориллы уже направляются туда. И, возможно, убьют всех, кого увидят.
История не повлияла на аппетит Ямайки. А Баш свой окончательно потерял.
Он сидел плотно сложив руки, чтобы они не тряслись. Кровь в них пульсировала. Правая рука болела от удара о Марко. Покойный, властелин стреляных гильз и снайперских винтовок, теперь лежал в своем личном сугробе возле Кенилворт Армс. Интересно, весной его труп превратится в черную воду и потечет по сточным канавам, как Баш описывал Джонатану?
Он ничего не сказал.
– Послушай. Послушай меня. – Настрой Ямайки не предполагал пустой болтовни. – Я знаю, о чем ты думаешь. Мне тоже чертовски жаль Джонатана. Но, поверь мне, ему уже не помочь. Мы ничего не можем сделать. Ты видел Марко. Эти ребята опаснее раковой опухоли, если хотят отомстить. Нам лучше держаться от них подальше. Пускай не знают, где мы. Нам остается ждать. Подождем Круза.
– Сколько времени мы будем его ждать?
– Если до полудня ничего не произойдет, я сваливаю. Если позволит буря. Грядет другой шторм – говношторм вопросов о Джонатане. Ты должен решить, хочешь ли ты на них отвечать.
– Черт. – Луизианский акцент вернулся, приглушенный шатающимися зубами. Если даже часть из того, что рассказала Ямайка, – правда, Башу не хотелось объясняться с ребятами в полицейской форме. Она шлюха… но Джонатан доверял ей… и зачем кому-то выдумывать такую безумную историю?
– Я чувствую себя виноватой, – сказала она. – Он просто хотел мне помочь. Помочь той, которую почти не знал. Но я думаю, он не оказался бы во всем этом дерьме, если бы не сучка Аманда, которая осталась в Техасе. Он рассказал мне о ней. Думаю, из-за нее он полез в шахту.
Баш фыркнул и отвернулся. Когда он посмотрел на Ямайку, его темно-карие глаза были полны слез.
– О… О, проклятье, да пошло все к черту… – Он зажмурился.
Ямайка взяла его за руку. Он вырвался.
– Нет. Ты не понимаешь.
– Посмотри на меня. – Она хотела помочь, сделать это ради Джонатана. – Джонатан был…
– Заткнись! – Он стукнул по столу. Столовые приборы подпрыгнули. Другие разговоры в кофейне стихли. – Ты не понимаешь, – процедил он сквозь зубы, – всю эту хрень про Аманду.
– Она разбила ему сердце. Они не подходили друг другу. Что тут понимать?
– Аманды не существует. – Он говорил тихо и беспощадно, смотря Ямайке прямо в глаза. – Аманды не существует, потому что Джонатан ее выдумал. В Техасе нет никакой Аманды. Все это полная хрень. Он выдумал ее. Создал как невесту Франкенштейна, из частичек личностей других женщин. Придумал идеальную женщину, которая разбила ему сердце, чтобы не связываться с реальным человеком. Он полностью отгородился от внешнего мира и создал ее. Ссылаясь на историю с Амандой, всегда мог сказать: у меня была любовь всей моей жизни и посмотрите, как я облажался. Он отталкивал людей этой историей. Мог вызвать жалость. Его даже трахали из жалости. Он отказывался искать девушку и оправдывал это тем, что у него был недостижимый идеал. Только фантазия по имени Аманда была достойна любви Джонатана. Поэтому я уговорил его приехать сюда. И поэтому отказывался слушать, когда он в очередной раз пытался завести разговор об Аманде. Я даже купил ему билет на автобус, чтобы вытащить из Форт-Уэрта. Боже… Если бы он продолжил нести эту чушь об Аманде, он… Теперь ты понимаешь?
Баш не знал, что делать с руками, и пролил кофе. Эй Мисс тут же подлетела к столику, чтобы прибраться.
– Кажется, ты собираешься сказать, что это ты во всем виноват, – произнесла Ямайка после того, как официантка ушла. – Не надо. Пустая трата сил.
Баш чувствовал себя отдохнувшим.
– Мы с таким трудом пытаемся что-то себе доказать, – сказал он. – Потом, когда все устроилось, меняем правила и начинаем по новой. – Его взор затуманился. Казалось, он смотрит не на Ямайку, а сквозь нее. Его глаза были похожи на окна «Бездонной чашки», за которыми бушевала буря. – Слышала о динозаврах? Есть бронтозавр. Все довольны, пока какой-то парень не решает назвать его апатозавром. Но динозавр-то один и тот же. Раньше люди не могли объяснить, почему пчелы летают. Они потратили кучу денег и теперь могут это объяснить. Можно подумать, открытие что-то изменило. Теперь все пытаются нарушить более серьезные правила: кот Шредингера, бритва Оккама. На самом деле они пытаются ответить на один и тот же вопрос. Если дерево упадет в лесу, будет ли шум? Что-то изменится, если рядом окажется человек, который все задокументирует? Вообще, упало бы дерево, если бы Исаак Ньютон не придумал название для силы земного тяготения?
Баш был расстроен и болтал без умолку. Он прыгал от идеи к идее, но Ямайке казалось, что она поняла основную мысль.
– Запиши это на диктофон, Джей Би. – Она пригвоздила его бездонной зеленью своих глаз. – Дерьмо случается. Иногда ему нет никакого объяснения. Болваны называют это «божьей волей». Просто им не нравится думать. Легко ни о чем не думать. Просто слушать Whip Hand, жрать в Макдоналдсе и не баламутить воду. Но, послушай меня, иногда размышления способны привести к смерти. И это так же плохо, как вообще не думать. Если из-за воспоминаний о Джонатане ты начнешь винить себя в его смерти, какой в них смысл? Дерьмо случается.
Баш опустил глаза, избегая ее взгляда.
– Повторяй за мной: дерьмо случается.
Его голос стал тверже:
– Дерьмо… случается.
– Уже кое-что.
Сильный порыв ветра ударил в окна. Освещение в кофейне моргнуло, на мгновение погрузив ее в сумрак. Все перестали есть. Через два столика мисс Пташка выругалась.
– Вот и очередное дерьмо. – Баш указал глазами на трубы на потолке.
Следующий мощный удар бури заставил мисс Пташку вздрогнуть и выронить стакан с водой. Окна окутала белая мгла. За ними не было ничего, кроме обжигающего холода и мира, полного боли.
Радио на кухне смолкло. Электричество вырубилось и больше не включалось.
– Попроси еще кофе, – сказала Ямайка. – Думаю, мы здесь надолго застряли.

Тридцать

– Должен. Уйти.
Круз забыл. Что бы он ни закричал, когда увидел темную фигуру, поджидавшую его в тоннеле, он забыл это, как только крик сорвался с губ. Его сознание отказывалось воспринимать то, что он видел в желтушном свете.
Тень сделала еще один неровный шаг. Ее изодранные перчатки излучали зеленоватое свечение. В одной руке – выкидной нож, во второй – опасная бритва. На лице чудовища – зеленые глаза Джонатана, которые внимательно изучали Круза.
Он попытался отвести взгляд. Безуспешно.
– Джонатан?..
Байкерская куртка находилась в стадии разложения. Покрытые ржавчиной шипы и булавки, соединяющие ветхую джинсу и прогнившую кожу, приобрели рыхлый коричневатый оттенок старого металлолома на свалке. Под лохмотьями проглядывала мертвецки-бледная кожа, покрытая бурой засохшей кровью.
Еще один, водянисто-голубой, глаз торчал из щеки, похожей на кусок поплывшего дрожжевого теста. Казалось, он вот-вот скроется в складках плоти.
Среди складок, надрезов и щелей беспорядочно изрезанного горла на Круза смотрели другие глаза. Синий блестел как мокрый алмаз. Темно-карий, казалось, умирал. Подернутый катарактой розовой крови подмигнул Крузу. Словно глаза хамелеона, каждый из них неотрывно смотрел в свою точку на теле непрошеного гостя.
В тоннеле было слышно только дыхание. Под воздействием кокаина Круз дышал часто и неглубоко. Фигура напротив него не дышала. Когда чудовище говорило, его голосовые связки вибрировали, словно дуновение сухого ветра пустыни колебало хрупкие лепестки мертвой кожи. Круз видел, как из кривого рта вытекает мутная слизь. Казалось, чудовище говорит, кашляет и блюет йогуртом одновременно.
– Круз. – Слизь стекала по подбородку.
Вместо уха торчал окровавленный клок белоснежных волос. Полоска оранжевого панковского ирокеза прерывалась заплатами черепной кости, блестящей и покрытой струпьями.
– Джонатан?
– Нет. – Оно закашлялось. Йогурт окрасился кровью. Чудовище сделало еще один шаг, и Круз увидел длинный ноготь на мизинце руки, державшей выкидной нож.
– Не подходи. – Круз пришел в себя и выхватил пистолет.
По телу чудовища пробежала рябь. Иначе описать это невозможно. Вся его поверхность задрожала, словно мертвая кожа была набита копошащимися жуками.
Круз потерял равновесие. Пол ушел у него из-под ног или кокс играет шутки?
– Ты дал, – сказал труп-головоломка. – Дай еще.
Ладно, он точно вырубился. Всего этого на самом деле не существует. Ему было больно. Он просто хотел убраться отсюда.
– Дай , – повторило чудовище. Круз узнал голос. Зомби пародировало мольбы любого ноющего школьника, у которого не хватало денег на дурь.
Чудовище подняло одну лапу и вонзило выкидной нож в стену тоннеля. Металл поддался как свиной жир, и в стене образовался вертикальный кровоточащий разрез.
Вокруг растрескавшихся солдатских ботинок чудовища собралась лужа крови.
Дай, Круз мог спросить «что дать?». Главное – потянуть время.
Оно протянуло вторую руку. Лезвие бритвы глубоко врезалось в стену слева от Круза. Он вздрогнул, снова вспомнив о хобби Эмилио.
Пол тоннеля скрылся в толще крови. Отверстия в стенах продолжали расширяться.
– Дай сейчас.
В рюкзаке Джонатана лежали брикет с оставшимся кокаином и еще одна обойма, не считая той, которая была в пистолете. Этот килограмм олицетворял собой будущее Круза, плотно завернутое в водонепроницаемый полиэтилен. Он не хотел расставаться со своим горшочком золота и поэтому дал. Залп из пистолета.
Нечленораздельный вопль Круза потонул в оглушительных звуках выстрелов. Его разодранный палец раз за разом жал на спусковой крючок. В теле чудовища с глазами Джонатана появлялись новые дыры. Ошметки мяса разлетались во все стороны и падали в лужи крови.
Круз стрелял и стрелял…
Скула, та, в которой не было глаз, разлетелась в мелкую пыль. Кусок изъеденного червями жира отвалился от шеи и размазался по стене рядом с разрезом. Плечевой сустав превратился в мумифицированный прах. Карий глаз лопнул как созревший прыщ.
…и стрелял, и стрелял, и… 
С каждым попаданием чудовище издавало тихое шипение, но ни разу даже не качнулось. Одна экспансивная пуля из этого пистолета могла превратить руку человека в паштет. Но чудовище просто дергалось.
…Sig Sauer заклинило. Магазин был пуст. 
– Дай сейчас.
У Круза еще были патроны. Забавно. Эта штука даже дала бы ему время на то, чтобы перезарядить пистолет.
– Что тебе дать? – Прозвучало по-идиотски.
Чудовище молча протянуло руку, ладонью вверх.
Круз мог отдать то, чего оно хотело, и стать частью этого Франкенштейна. Отдать всего себя. Или отдать то, чего оно хотело, и спастись. Страх перед Эмилио начинал казаться глупым.
– Покажи, как выбраться отсюда, и я дам тебе то, чего ты хочешь.
Чудовище повернулось налево и погрузило обе руки в разрез от бритвы Эдгара Рэнсома. Оно расширило края раны. Кривая щель выплюнула темные струи венозной крови.
Теперь узкое отверстие было высотой с Круза.
– Выход.
– Хочешь сказать, я должен туда зайти?
– Выход. – Чудовище отошло в сторону от сочащегося кровью отверстия. Круз наблюдал за тем, как дымящаяся йогуртообразная масса медленно выползла из черепной коробки и заполнила собой дыру от пули на шее. Она смешалась с плотью, и рана затянулась.
Из желеобразной массы, словно перископ, выглядывал новый глаз. Карий и меньше, чем остальные.
Круз понял, что это глаз Марио Веласкеса.
– Дай. Сейчас.

* * *

Фергус сжался от оглушительного грохота выстрелов, усиленного металлической обшивкой тоннеля, закрыл руками уши и лег на пол. Прямо за следующим поворотом творилось что-то ужасное.
Между тем местом, где стреляли, и Фергусом, свернувшись калачиком, спал его питомец. Он не реагировал на происходящее, одурманенный волшебным веществом. Создание кормилось несколько раз без ведома Фергуса и выросло вдвое с тех пор, как он видел его в последний раз. Оно едва помещалось в тоннель. Это могло стать большой проблемой.
Зато яд – вещество, даровавшее несравненные мокрые сны, – будет наивысшего качества, которого Фергус еще не испытывал. Чувственный пир оправдывает доставленные неудобства.
Сперва он решил, что незваный гость стреляет в питомца и хочет его ранить. Акустика обманула. Выстрелы раздавались в дальнем конце тоннеля, за поворотом. Сложно разобраться, когда кругом металл и питомец загораживает проход.
Даже выстрелы его не разбудили. Фергусу пришлось наступить ему на хвост.
Он не ожидал, что оно проснется в плохом настроении. Голова, похожая на торпеду, вылезла из-под хвоста, и создание укусило Фергуса. Сильнее, чем рассчитывало. Но его грубо разбудили, поэтому оно так отреагировало.
Фергус пытался уклониться от укуса. Но места для маневра не было. Он видел, как сонный и недовольный питомец зашевелился, нарушая свою спираль. Фергус отошел примерно на четыре метра, когда яд заблокировал его нервную систему, будто сошедший с рельсов поезд.
Так он себе представлял передозировку наслаждением. Он предпочел бы находиться сейчас в кровати или на знакомом офисном кресле, вместо того чтобы биться головой о металлическую стену, когда первый приступ оргазма накрыл желудок. Но в сложившихся обстоятельствах выбирать не приходилось.
По крайней мере, он нашел питомца, который не очень волновался из-за того, что потерялся.
Фергус дрожал. Сок распространился по его организму, и перед глазами появились разные картины.
В какой-то момент ему показалось, что питомец заполз внутрь металлической стены тоннеля. Быть того не может.

Тридцать один

Пошли, обдолбанный крысеныш. Хватит дрыхнуть.
В конце коридора, ведущего в разноцветную коллекцию спален Баухауса, находился старинный итальянский оружейный шкаф. Люди платили огромные деньги за подобные предметы мебели. И превращали их в бары, буфеты или шикарные винные кабинеты. Эмилио выяснил, что в этом хранится оружие.
Он взял в руки короткоствольный дробовик Wilson Arms для защиты свидетелей, усовершенствованную версию надежного Remington 870, дополненную прорезиненным прикладом и вентиляционной планкой. Свободной рукой он придерживал Баухауса, которого пришлось одеть сообразно погоде. Оружия Баухаусу он не дал. Ни за что. Скорее доверит пушку пьяному нацисту на митинге в поддержку Джесси Джексона . Или вручит межконтинентальную баллистическую ракету республиканцу.
Внутри Баухауса – целая галактика химических препаратов играла треш-метал. Барбитураты, транквилизаторы, стимуляторы. Но он смог сообщить, что Ямайка, скорее всего, отправилась предупредить Круза, а Эмилио нуждался в местном гиде.
Короткий магазин дробовика был заряжен двумя патронами с картечью и двумя ружейными патронами – третий в стволе. Не позавидуешь тому, кто окажется не на той стороне. Эмилио не любил оружие наркоторговцев.
Вставляя патроны в магазин, он представлял, что они сделают с лицом Круза. Сначала с лицом Ямайки, потом – с лицом Круза.
Еще один лестничный пролет – и от Баухауса можно избавиться. Он и так труп, просто слишком обдолбан, чтобы это понять.
Эмилио ощущал холод платиновой бритвы на груди. Когда дробовик их остановит, бритва довершит начатое. Очень медленно.
Эмилио облизал губы. В здании стояла гробовая тишина.
Его сердце бешено колотилось, подгоняемое двойной дозой мета. Он прокручивал в мозгу унизительные сцены. Позор, испытанный им, когда его развязали охранники Баухауса. Они поняли, что Эмилио наебала шлюха. Голый, связанный, с собственными носками в глотке. Его опоили и ограбили. Ограбили, но не сломили.
Не существует ничего более ничтожного, чем мертвая проститутка.
Охранники ввалились с пистолетами-пулеметами и помповыми ружьями наготове. Но стрелять было не в кого. Баухаус скулил и выл, когда ему оказывали первую помощь. Потом его дважды стошнило в барную раковину. Эмилио смешал ему специальный успокоительный коктейль, растворив таинственные порошки в стакане с «Перье». Микстура поможет ослабить эффект наркоты, которую Ямайка заставила его сожрать. Через несколько мгновений и после еще одного свидания с раковиной Баухаус сообщил, что готов отправиться на охоту.
И он продолжал это утверждать, скуля словно обиженный ребенок: «Нет, я правда готов». 
Эмилио приказал паре бойцов остаться на первом этаже. У них в руках были огромные надежные пушки. Они неохотно встали на посту. Эмилио взял с собой наверх только Баухауса. Это было личным. Делом запятнанной чести.
Имелся шанс, пусть и призрачный, что не получится убить шлюху и вонючего крысеныша. Но он вызовет подмогу, только если его изобьют до полусмерти.
– Комната 307. Его. – Глаза Баухауса смотрели в разные стороны.
– Говори тише. – Эмилио подтолкнул его вперед, используя в качестве живого щита.
– Хочу пушку.
– Заткни пасть.
Когда Эмилио отпустил Баухауса, тот тяжело осел на пол, будто его огрели по башке. Они услышали, как этажом выше захлопнулась дверь. По лабиринту шаткой лестницы Фергуса к ним быстро приближались шаги.
Черный парень повернул за угол и уткнулся носом в дуло дробовика. Он остановился, и в его глазах появился страх облавы. На каждом плече висело по сумке, и он был не в настроении общаться.
– Вот дерьмо.
Это было забавно, но Эмилио не хотелось смеяться:
– Ты еще кто? А ну, отвечай.
– Меня зовут Аякс, и я сваливаю отсюда. Я в этом доме не останусь. Слишком часто всякие парни тыкают в меня своими пушками. Не хочу быть убитым. Отпустите меня. Пожалуйста. – Он пожал плечами. – Вот вроде и всё.
Эмилио говорил тихим, резонирующим, невидимым голосом.
– Мне нужен Круз. – Дуло дробовика не двинулось с места, и Аякс начал потеть.
– Не знаю такого. Мужик, слушай, мне надо…
– Ответ неверный. – Оружие приготовилось сделать нечто другое вместо защиты свидетеля.
– Эм… – Реальность Аякса начала быстро меняться под действием огромной пушки. – Круз. Точно. Долбаный латинос. Как ты. То есть латиноамериканец, верно? В черной куртке… как ее там называют… в армейской куртке. Он живет в квартире 307. Я видел его недавно. У него тоже пушка. Наставил ее на меня.
– Где конкретно его квартира?
– У лестницы. За углом, мужик. Я просто хотел посмотреть, что за шум и…
– Говори тише.
– Да, хорошо. И я вижу всю эту жесть, пушки, мужик, и говорю себе – с меня хватит. Оружие меня пугает. Мне от него не по себе, и…
– Вали отсюда.
Аякс протиснулся мимо них и бросился навстречу жизни за пределами Кенилворт Армс. С ним здание покинули плеер и фотоаппарат Круза, украденные из незапертой пустой квартиры 307.
Аякс вышел в фойе и сбежал в снежную бурю. Даже сильнейшая за последние десять лет метель была предпочтительнее, чем дурдом, из которого он только что свалил.

* * *

Это была зловещая противоположность рождению. Антирождение.
Круз протиснулся сквозь щель головой вперед, перепачканный кровью и некрозной тканью, вымазанный в склизком гное, который светился тем же цветом, что и слизь на стенах тоннеля.
Он оказался в последнем месте, в котором его запомнило здание. В квартире Джонатана. Ошибочная информация. Но разве можно настаивать на точности в подобных делах?
Квартира выглядела как зона бедствия. На полу валялись разломанные коробки и разбросанные вещи. Восточное окно, выходящее на улицу Кентмор, было полностью уничтожено. На полу вырос небольшой снежный холмик. Зеркало над комодом запотело от холода. На стенах поблескивала кровь.
Круз нашел полотенце и вытер лицо. Желеобразная слизь цепко держалась на коже, не позволяя порам впитать затхлый воздух. Она воняла жидкой гнилью. Он был покрыт слизью с головы до ног. Она склеила его волосы, словно укладочный гель.
Боже, квартира разгромлена.
Стены покосились. Потолок провис. Круз стукнулся головой о лампочку. Место казалось нестабильным и опасным. Где-то капала вода.
У Круза чуть инфаркт не случился, когда черный кот потерся о его ноги.
Ты весь в липкой грязи. 
Круз подскочил от неожиданности. Шок отозвался физической болью в голове. Как такое возможно? В мозгу нет болевых рецепторов.
Он не собирался торчать в этом крысятнике, болтать с котом и ждать, когда от очередного толчка здание рухнет. Белый порошок завязывал его нервную систему в узлы. Нужно найти безопасное место и отлежаться. Он не забыл зарядить пустой магазин пистолета.
И не забыл вставить его в оружие.
Дурь потеряна, но битва не проиграна. Еще остались патроны.
Хриплое дыхание и невнятная речь остались в тоннеле. Круз был на взводе и вернул себе контроль над ситуацией. В Майами у него были приятели – Кобальт, Кость и Клондайк, – которые употребляли по пять граммов в день и тыкали пушкой в каждого, кто с ними пререкался. Не круто. Совсем некруто.
В коридоре послышались голоса. Кто-то стоял у лестницы.
Круз приоткрыл внутреннюю дверь тамбура. Кот протиснулся вперед.
– Отвали, засранец, – прошептал Круз.
Ты приятно пахнешь, здоровяк. 
Круз бесшумно открыл внешнюю дверь тамбура и вышел в коридор.
Мимо молниеносно пронесся Аякс. Умные люди и даже идиоты так поступают, когда к их голове приставляют пушку.
– Я гетеросексуал. Клянусь твоей жизнью.
Баухаус совсем расклеился. Похмельный коктейль Эмилио смог лишь временно привести его в чувство. Теперь его эффект ослаб, и фонтан наркотиков продолжил менять сознание Баухауса.
– Заткнись.
В коридоре второго этажа никого не было. Эмилио спиной зашел за угол и развернулся, выставив дуло дробовика вперед. Никого. Его глаза двигались синхронно с дулом, сканируя пространство.
Лифт звякнул и остановился. Эмилио обернулся на звук, чуть не выпустив в него заряд.
В кабине пусто. На стенах – следы крови.
Он вернулся к Баухаусу, который все еще сидел на ступеньках. Боль не успела вернуться, и этот измотанный весельчак пока вел себя достаточно тихо.
Эмилио предположил, что планировка квартир на третьем этаже была такой же, как и на втором.
Баухаус остановился на лестничной площадке и снова сел. Он был похож на выпоротого обиженного ребенка. Нытик. Эмилио подумал, что из-за отсутствия глушителя он не может пристрелить Баухауса прямо сейчас.
Кроме дробовика, Эмилио прихватил из оружейного шкафа запасной вариант – матовый Bren Ten. Только идиот идет на дело без страховки. У него были две прямоугольные обоймы с огромными десятимиллиметровыми патронами.
Две пушки. Две обоймы. Тринадцать ступенек. Две основные цели. Одна второстепенная. И немного импровизации. Перестрелка + тактическая операция = куча трупов. Эмилио старался всегда получать высший балл на экзамене.
Он прислонился к стене. Тесный, но хорошо просматриваемый участок.
– Заставь ее сожрать свои сиськи, – бормотал Баухаус у него за спиной. – Ням-ням, как вкусно. Ебучая пизда.
Внешняя дверь в квартиру 307 открыта настежь. Он приблизился к ней, придержал ручку, чтобы дверь не закрылась, и вошел.
В комнате стояла фигура. Она обернулась, когда Эмилио пинком открыл дверь в квартиру и наставил на нее дробовик. К тому моменту, когда внизу началась стрельба, Эмилио был слишком занят, чтобы ее услышать.
Проклятый кот проскочил вперед него. Чертовы животные, думал Круз. Маленькое сопливое чудовище.
Кот привлек внимание Баухауса, и, когда Круз вышел из тамбура квартиры 207, тот уставился на него.
Сисястый сукин сын!  Надо было вышвырнуть кота в шахту лифта, когда имелась такая возможность.
Если бы Баухаус вытащил пистолет, то всё – тушите свет. Но толстяк разволновался, и Круз понял, что он не вооружен.
Он внимательно рассмотрел лучшего приятеля Рози из Чикаго. Баухаус выглядел так, словно только что вылез из кузова мусоровоза. Одежда в беспорядке, что странно для дотошного модника. Глаза таращились из темно-фиолетовых пещер. Лицо цвета сырого теста покрывали капли пота. Круз почувствовал запах свежих фекалий.
Баухаус захихикал:
– Дерьмово выглядишь, малыш. – На его зубах выступила кровь.
Не дерьмовее тебя.  Круз предпочел не отвечать.
– Паренек, от тебя одни проблемы. Ты – моя погибель. Почему ты выбрал именно меня?
Теперь самое время произнести речь и рассказать этой жирной пиявке обо всех своих мучениях.
Но Круз не мог найти слов. Он даже не мог заставить мышцы лица прийти в движение. Он поднял Sig Sauer. Дуло пистолета оказалось в тридцати сантиметрах от покрытого сосудистой сеточкой носа его бывшего босса.
Баухаус уже потерял большинство моторных функций ниже шеи. Он развалился как выброшенная на берег рыба и бесцельно махал руками. От него воняло крупным рогатым скотом. Он смотрел взглядом овцы, которую привели на бойню.
– Кусок дерьма. – Спазм повернул его голову налево. – А-а-а-а. – Его язык посерел и распух.
Круз взвел курок. Он не нуждался в секретных кодах или признаниях. И не мечтал о чистенькой проповеди, которая могла бы исправить его жизнь в последнюю минуту.
Круз наставил на Баухауса пистолет. Это все, что он должен был сделать.
– Чего ты ждешь?
Круз сглотнул. У него во рту пересохло. Все из-за дури. Да.
Дурь. Вот почему Баухаус так выглядел – обдолбанный до предела. Миллионы клеток мозга умирали в нем в эту самую минуту. Его сознание опускало ставни. ЗАКРЫТО: ИЗВИНИТЕ, ЧТО НЕ ДОЖДАЛИСЬ. Его голова вот-вот взорвется как арбуз от внутричерепного давления.
В глазах Баухауса лопнули сосуды, придав склере оттенок красного стекла. Он напомнил Крузу цвет «корвета». Скоро его сосудистая система наполнит легкие кровью, и он захлебнется ею изнутри.
Баухаус уставился в дуло автоматического пистолета. На его лице появилось чопорное, стервозное, обиженное выражение, так хорошо знакомое Крузу.
– У тебя кишка тонка. – Розовая пена проступила в уголках губ. – Слабак. Калека. Падаль. Ты уже труп… и даже не знаешь об этом.
Баухаус забился в конвульсиях, сопровождаемых ужасным бульканьем. Затем оскалил окровавленные зубы. Когда он рассмеялся Крузу в лицо, хлопья пены упали ему на грудь.
Круз зажмурился и выстрелил четыре раза.

* * *

Эмилио попытался убить создание, как только его увидел. Он инстинктивно нажал на спусковой крючок дробовика. От этого зависела его жизнь. Чудовище по ту сторону баррикад не имело права на существование. Его нужно стереть с лица земли, старой доброй земли наркобаронов, наркоманов и убийств ради потехи.
Ружейный патрон проделал в груди чудовища дыру размером с бейсбольный мяч и вылетел с другой стороны. Северное окно с грохотом разлетелось. Осколки стекла градом упали на пол. Метель ворвалась в комнату.
Чудовище закряхтело. Сила выстрела заставила его отступить на один шаг. Оно взглянуло на Эмилио так, словно он только что швырнул в него снежком, измазанным в говне. Все глаза затуманило раздражение.
Эмилио передернул затвор и выстрелил еще раз. Дробь попала в цель с силой десяти патронов тридцать восьмого калибра, выпущенных в упор. Со спины чудовища разлетелись ошметки одежды и плоти. Волосы на его затылке дернулись, влажное вещество забрызгало стену.
Эмилио видел стену через дыру в груди чудовища, а оно продолжало стоять. Он увидел глаза. Слишком много глаз – все не на месте. Он увидел лезвие выкидного ножа, испачканное кровью, потом бритву.
Из дыр в обоях полилась свежая горячая кровь. Кровь струилась из оконного переплета и пачкала стеклянные клыки, все еще свисавшие с рамы. От нее поднималось разъяренное облако пара.
Эмилио выкинул гильзу и продолжил стрелять в ответ на каждый шаг чудовища. Когда патроны кончились, создание протянуло руку к его горлу.
Эмилио уперся плечами в угол. Его правый локоть ударился о дверь и захлопнул ее. Он не заметил, как ретировался. Эмилио никогда не отступал. Все еще думая, что огнестрельное оружие спасет, он выхватил Bren Ten. Черная рука сжала его шею.
Эмилио профессионально нажал на спусковой крючок. Вскоре профессионализм сменился конвульсиями, пока боль не заставила его остановиться.
Невозможно постичь, что это за создание, как оно может существовать и каким образом впитывало пули будто лосьон для рук. Эмилио не знал, что это такое. Зато оно, казалось, знало Эмилио.
Боль раздирала его горло. Ноги оторвались от пола. Он почувствовал, как мышцы шеи выпячиваются, а темные кровавые пятна гематом расцветают под кожей.
Эмилио нащупал платиновую опасную бритву под рубашкой и сорвал ее с цепи. Палец привычным движением открыл лезвие, бритва беспорядочно вреза́лась в сгнившую грудь и шею.
Один глаз лопнул, но чудовище этого даже не заметило.
Лицо, смотревшее в глаза Эмилио, было похоже на лоскутное одеяло из разных компонентов – носа, глаз, рта, – разделенное по диагонали. В верхней части – бледная, покрытая пигментными пятнами кожа и мутно-зеленый глаз. Другой глаз, бирюзового цвета, торчал из смуглой кожи. Еще один глаз, на левой щеке, – ярко-голубой.
Эмилио смог дотянуться только до шеи, где его лезвие рассекло серый старушечий глаз. Стекловидное тело лопнуло и повисло соплей. Перед его глазами поплыли ярко-желтые вспышки. Он пытался лягаться, но не чувствовал ног.
В зеркале над комодом Эмилио видел, как его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Через дыры в торсе чудовища, прислонившего его к стене, он видел другие части своего тела.
Лезвие выкидного ножа, росшее прямо из сжимавшей его шею руки, надавило на сонную артерию Эмилио. Теперь чудовище пустило в ход свою бритву. Смертельные выпады Эмилио ослабли.
Детская ручка вылезла из груди чудовища и хваткой питона поймала руку Эмилио с бритвой.
Эмилио почувствовал, как его внутренности вывалились наружу.
Ублюдок. Всю жизнь его окружали ублюдки, которые выстраивались в очередь, чтобы что-нибудь у него забрать. Прихлебатели.
Его глаза потеряли ориентир из-за гидростатического сжатия. Он успел увидеть в зеркало, как из его ушей и ноздрей потекла кровь. Он умер через две секунды после того, как ослеп.
Чудовище разжало мертвую хватку на шее Эмилио и начало забирать, забирать, забирать…

* * *

Когда Круз нажал на спусковой крючок автоматического пистолета, он услышал мощные выстрелы наверху. Это его не касается. Он сконцентрировался на том, чтобы застрелить Баухауса.
ОДИН: Чикита неуверенно встает босиком на балконные перила и начинает хихикать. Затем ныряет вниз. Ее падение выглядит изящным.
ДВА: она падает широко раскинув руки. Полет кажется еще страшнее, так как за все это время она не издает ни звука.
ТРИ: он бросается к перилам, наклоняется, провожает ее взглядом, словно антенна НАСА, пока она не приземляется со шлепком. Его мозг пытается заставить глаза не смотреть. Но невозможно оторваться от…
ЧЕТЫРЕ: приземления.
Выстрелы наверху ускорились. Кто-то палит в панике. Затем все стихло. Звук потонул в приливных волнах эха выстрелов пистолета Круза. Хлопки раздавались почти в унисон.
На Чиките только трусики от бикини. Они разрываются, когда она ударяется о землю. Ее черные волосы образуют корону вокруг головы. Она приземляется лицом вниз. С высоты десяти этажей Круз видит ее голый зад.
– Ты достаточно глупа и обдолбана, чтобы прыгнуть вниз, Чики. Давай. Или тебе слабо?
Гневный взгляд Баухауса взял его на слабо, и он выстрелил. Четыре раза.
Круз открыл глаза и увидел, что Баухаус дрожит от страха. Его тело пыталось скататься в шарик, как жук-навозник. Он трепетал, глаза превратились в тонкие сухие щели. Рот открыт в беззвучном вопле.
Четыре дыры от пуль образовали арку в стене над его головой. Из них потекла кровь.
Баухаус открыл глаза. Он все еще дрожал, сложив руки под подбородком. Над ним стоял Круз, с пистолетом в руке. Это было худшим развитием событий. Ему захотелось еще сильнее разрыдаться.
– Бах, – сказал Круз, и Баухаус моргнул, словно пуля угодила ему в зад.
Красные дыры от пуль становились шире. Кровоточащие трещины в стене соединились с кровожадным, мясистым звуком. Зимнее пальто Баухауса пропиталось кровью.
– Ты этого не стоишь, – произнес Круз.
Он не убийца. И не виноват ни в смерти Чики, ни в чьей-либо еще.
– Слышишь меня? Я не собираюсь тратить на тебя ни свое время, ни патроны, Баухаус.
Баухаус вжался в стену. Он буквально утопал в ней. Трещины становились все больше, поверхность стены провисла. Он закатил глаза. Вряд ли он был в состоянии услышать главное откровение Круза. Голова Баухауса скрылась в стене.
– Эй! Ты этого не стоишь! – Круз наконец обрел дар речи. Но, как обычно, он набрался смелости слишком поздно. Теперь это не имело никакого значения.
Баухаус перехитрил его в самый последний раз. Когда Круз наконец нашел в себе силы закричать, Баухаус уже был не в состоянии выслушать его отповедь.
Круз подождал еще немного и увидел, как кенилвортский паразит обвился вокруг Баухауса и затащил его в стену, словно рыбак улов. Жирное туловище цвета говна затянулось вокруг обмякшего тела. Баухаус умер с широко открытым ртом и штанами, полными дерьма. Возможно, наркотики убили его раньше, чем он смог почувствовать боль от зубов чудовища.
Круз попятился к лестнице и бегом спустился на первый этаж. Желание сбежать захватило все его тело, пересилив даже отравляющее действие кокаина.
Свободен , думал он, преодолевая последний пролет ступенек.
В восточном фойе Кенилворт Армс, выходящем на улицу, на которой под снегом лежал труп Марко, покойного киллера Баухауса, Круз обнаружил, что здание забыло свои двери и окна.

* * *

Почтовые ящики. Лампочка на раскачивающемся шнуре. Нет окон, нет решеток, нет входной двери.
Выхода не было.
Чудовище с глазами Джонатана оприходовало зрительные органы Эмилио и распрямилось, насколько позволял его скрюченный скелет.
Детская ручка, торчащая из груди, передала платиновую бритву Эмилио другой руке, для инспекции. Ручка ушла внутрь, и на ее месте появилась зубастая голова, готовая жевать и глотать.
Рука с вживленной бритвой повертела лезвие Эмилио. Необязательно сливаться с этой добычей. На сей раз чудовище получило больше, чем требовалось: больше крови, чем нужно зданию; больше дополнительного ингредиента, добровольно отданного Крузом.
Выпуклый лоб Эмилио раздут от черной крови. Когда чудовище погружает в него кончик лезвия бритвы, кожа лопается, высвобождая мощную красную струю. Лезвие решает вырезать буквы на плоти.
Детские узкие зубки прогрызают дыру в рубашке Эмилио, затем вгрызаются в его грудь и поглощают ее маленькими кусочками. Дети нуждаются в белке.
Все испаряется. Рука с бритвой остановилась. Кровь стекла со лба, заполнила глазницы и полилась ниже.
СЪЕШЬ М-
Это все, что оно смогло вспомнить.
Детская головка проглотила три последних кусочка сердца и скрылась в груди. Ее место заняли крохотные ручки и завязали узлом лохмотья куртки. Еще один паразит.
Шнура от лампы хватило на то, чтобы подвесить труп Эмилио вверх ногами. Так лучше стекает кровь. Создание не имело представления о том, что собирается делать здание. Оно вернулось в свою комнату, заперло дверь и стало ждать. Бритву Эмилио оно оставило себе. Вдруг пригодится.
Смутные, ускользающие воспоминания опечалили чудовище. Оно хотело выйти в ночь. Снова сесть на поезд.

Тридцать два

Кенилворт Армс никогда раньше так себя не чувствовал.
Сегодняшнее пиршество позволило ему воспринимать ход времени. От одной секунды к следующей. Расширение границ познания невыносимо.
Здание наконец осознает, в первый и последний раз, насколько оно старое.
Снизу вверх, начиная с подвала, двери сливаются с косяками и врастают в стены, приобретая универсальный оттенок краски, которую использует управляющий. Треснувшее стекло вылетает из окон, их рамы темнеют и сливаются, как в квартире Элви Рохас несколькими днями ранее. Трещины, появившиеся в стенах при усадке, зарастают. Заблудившаяся кровь быстро испаряется. Расколовшиеся кирпичи обретают первозданный вид. Линии и детали, появившиеся за годы бесконечных перестроек, сливаются, пока поверхность не становится гладкой и одинаковой.
За считаные секунды здание закупоривается, превращая внутреннее пространство в вакуум.
Блуждающий черный кот выпрыгивает из холодильника, дверь которого захлопывается, едва не оторвав животному голову, и исчезает, сливаясь с одинаковой симметрией коридоров первого этажа.
Коридоры стали пустыми. Абсолютно пустыми, чистыми, голыми.
Двери лифта захлопываются со скоростью аплодисментов. Щели, отделяющие двери от шахты, а кабину – от пола, размываются и исчезают. Сплошная стена.
Кенилворт забыл бо́льшую часть своего третьего этажа. Целые квартиры стерты. Потом появляется расплывчатая, неуловимая боль – у оставшихся жильцов заканчивается кислород, и они в ужасе стучат в стены, в которых больше нет окон и дверей.
Над всем этим – онемение, кайф, дурман.
Галлюцинаторные ошибочные воспоминания Кенилворт Армс о себе – не что иное, как сон. Он морщится и двигается совсем как люди, которым снится кошмар.
Он чувствует внутри раздувшегося червя. Неважно. Паразит снабдил его кровью.
Это чувство такое приятное.
Глубоко внутри кот знает, что от этого сна здание не воспрянет. С растущим беспокойством он начинает искать выход и вскоре приходит в отчаяние.
Тонкие металлические дверцы почтовых ящиков открылись прямо у Круза на глазах, выплюнув содержимое.
Вечная метель снаружи смолкла, как только входная дверь и окна исчезли. Во внезапной, всепоглощающей тишине Круз мог слышать, как двигается что-то большое и стихийное, словно тектонические плиты готовятся создать новую затейливую топографию. Пол покосился и подтолкнул его к потолку. Он устоял на ногах, но еще раз ударился травмированной рукой. Его зрение не успевало за поворотами головы.
Флаеры, спам и журналы с купонами покрывали пол, словно разбросанная колода игральных карт. Из ящика под номером 307 – квартира Круза – выпал блестящий предмет, со звяканьем упал на половицу и соскользнул, подчиняясь изменчивым законам земного тяготения в этом сумасшедшем доме.
Круз узнал платиновую опасную бритву Эмилио.
Это мог быть и сам Эмилио, если добавить крови и увеличить его до стандартного размера. Мстительные глаза ярко горят, всегда готов врезать вашим же вырванным сердцем вам по лицу.
От воспоминания у Круза закружилась голова. Баухаус приперся сюда. Значит, Эмилио тоже был здесь. Каким образом Крузу повезло избежать встречи с ним?
Может, Эмилио все еще здесь, направляется к входной двери, подобно Крузу, до того, как дверь решила взять тайм-аут?
Осторожно, будто сухопутная крыса на палубе корабля, он подошел к бритве. Единственная посылка, которая когда-либо побывала в его почтовом ящике. Ничего подобного ему раньше не присылали.
Круз поднес бритву ближе к глазам. Воспоминания о чудовище с глазами Джонатана рассеялись. Он помнил бритву, растущую прямо из плоти его руки. Но это была не та бритва. Лезвие определенно принадлежало Эмилио.
Тело сообщило ему, что он скоро упадет. Он употребил слишком много кокаина и теперь хрипло дышал. Наконец Круз вырубился и остался на ногах лишь по инерции.
Он раскрыл бритву. На ней была кровь – на цепочке, лезвии, рукоятке – везде. Это последнее, что он увидел перед тем, как свет померк и он рухнул головой вперед во тьму угольной шахты.
Тьма была внезапной и кромешной. В нее не проникал дневной свет. Не было даже бледного снежного сияния или зеленоватого свечения разложения на лице существа с глазами Джонатана.
Даже если бритва не стала последним подарком того, что осталось от Джонатана, Круз был готов в это поверить. Человеческой истории плевать на правду.
Он нашарил стену, в которой раньше располагалась входная дверь, и вонзил в нее бритву. Словно топором, прорубал себе выход – в надежде, что правила, по которым существует здание, продержатся еще несколько минут.
Круз просунул руку в отверстие. В темноте казалось, что он погружается в выпотрошенную коровью тушу. Он постарался засунуть здоровую руку как можно дальше. Когда она вошла в щель по плечо, почувствовал холод.
Круз схватился за внешний край и начал протискиваться в дыру, которую прорезал опасной бритвой. Теплая жидкость брызнула ему на лицо. В рот набилась липкая йогуртовая слизь. Круз залез в дыру по грудь и подтянул ногу. Тем временем пол в здании резко накренился.
Полное безумие, думал он, протискиваясь через влажную плоть. Круз чувствовал, как рана начала затягиваться, чтобы запечатать его внутри навсегда. Идиотизм. За такие испытания на телешоу платят деньги.
Он окунулся головой в таз с дерьмом и наглотался его сполна. Бедный Рози.
Ослепительный белый свет. Словно смотришь на солнце. Он пополз на него.
Сильный мороз обжег его влажную руку. Он воспринял острую боль как облегчение, доказательство того, что еще жив. Ему удалось выбраться. Это было тяжело, словно вытягиваешь себя одной рукой из смоляной ямы. Снег встретил ослепляющей белизной, болью и убийственным холодом.
Круз понятия не имел, где находится. Все накрыла снежная лавина. Метель не давала ему видеть дальше вытянутой руки, сразу покрывшейся коркой льда.
Он сжал руку в кулак, и корка льда треснула. Раны, полученные в лифте, снова открылись. Красный цвет ярко контрастировал с белизной.
Улица Видвайн где-то в радиусе пяти кварталов. На ней – «Бездонная чашка», а там – Ямайка. Она нетерпеливо постукивает ногой и думает, что все эти тайные встречи попахивают шпионскими фильмами. На столе перед ней – чашка горячего кофе и газета. Она читает, что произошло в мире, пока длились ее приключения.
Трещина в фасаде за спиной Круза поползла вверх, ее конец затерялся в снежном вихре, скрывавшем верхнюю часть здания. Разрез, начатый им, отважно пытался расколоть весь дом. От него исходило едва уловимое лунное сияние. Чтобы его разглядеть, надо было стоять рядом со зданием. Круз хотел держаться от дома подальше, поэтому так его и не увидел.
С каждым шагом Круз утопал по колено в снегу. Его ботинки вязли в трясине кристаллов, пытавшихся выскоблить глаза, пока те не помутнеют и не ослепнут. Он вытянул свободную руку вперед, словно животное, которое хотело сразиться с силами природы. Круз преодолевал глубокий снег, погружая в него одну ногу и подтягивая вторую. Пчелиный рой ледяных частиц жалил глаза с враждебностью, за которой стояло нечто большее, чем суровый климат.
Все вокруг было погребено под толщей снега, на стандартную глубину кладбищенских могил, плюс еще несколько метров. В качестве страховки от восстания живых мертвецов.
Круз сильно стукнулся рукой о фонарный столб. К нему прикреплен указатель, покрытый коркой льда. Круз был практически уверен, что это угол улиц Кентмор и Гаррисон. Практически уверен.
Каменный столб возвышался как гигантский ледяной сталагмит, похожий на настоящий клык. Круз обнял его и на несколько секунд смог защитить глаза от снега.
Когда он зажмурился, они наполнились слезами и обледенели. Он отодрал корку льда вместе с кожей. Капли свежей крови вокруг глаз моментально превратились в ледышки.
Нужно сесть.
Продолжать путь опасно. В такую метель легко заблудиться в трех метрах от собственного крыльца. При определенных условиях, с учетом индекса охлаждения ветром, температура могла снизиться до пятидесяти пяти градусов ниже нуля. Человек замерзает в считаные минуты. Или тело израсходует всю влагу в попытке согреться. Наступит полное обезвоживание, в то время как пальцы на руках и ногах онемеют под воздействием анестетика обморожения. Ткани закристаллизуются и отомрут, став такого же цвета, как кровоточащие стены здания.
С помощью бритвы Эмилио Круз прорубил углубление в снегу. Платиновое лезвие прорезало корочку, обнажив более мягкие слои. Он слышал, как люди, чтобы переждать шторм в два раза меньшей мощности, в спешке выкапывают маленькие и́глу.
Он сел. Нужно отдохнуть. Он прорезал себе путь из здания. Вот что важно. Метель – лишь досадное неудобство. Все в Чикаго так к ней относились. Небольшая помеха.
Слой кровавой слизи, в которой он вымазался, просачиваясь через трещину в стене, покрылся струпьями. С каждым движением Круз ломал корку льда.
Сначала надо отдохнуть, а потом продолжать биться, несмотря ни на что.
Жаль, что он потерял солдатские жетоны. Без них никто не узнает, кем он был. Неопознанный труп. Бритва Эмилио – слабое утешение, пусть она и спасла ему жизнь.
Какая ирония, думал он.
С момента гибели Чикиты Круз боялся, что бритва Эмилио будет последней вещью, которую он увидит перед смертью.
Он оказался прав. Но больше не боялся.
Круз представлял, что превратится в ничто. Неопознанное нечто. Как вода – прозрачная, чистая, без примесей. Когда наступит весна и снег растает, не останется даже одежды.
Самая мощная метель за последнее десятилетие стихла только утром следующего дня.

Тридцать три

Аманда Роберти посмотрела на метель через овальное окошко на входной двери и поморщилась. Сегодня на почту не пойду, подумала она.
Почта играла большую роль в жизни Аманды. Обычно она дважды в день ходила в почтовое отделение Оквуда. Почтовые работники круглыми сутками сортировали корреспонденцию, складывали ее в мешки и наполняли абонентские ящики. Аманда занималась мониторингом СМИ по почте, и почта ей жизненно необходима.
Единственный минус – с такой работой никакой личной жизни. Другие люди, даже почтальоны, наслаждались благами нормальной жизни.
На крыльце ее дома снег собирался в сугроб. Даже через запертую наружную дверь она чувствовала пульсацию холода, его настойчивое приглашение выйти на улицу и страдать.
Ветка щелкнула в камине за ее спиной. Осенью она собрала сухостой и хворост с заднего двора и сложила под брезент на заднем крыльце. Камин довольно скромный, но облицован яркой плиткой. Он обеспечивал ее крошечную гостиную теплом и светом.
Большую часть пространства на втором этаже занимали пачки с бумагой, определявшие ее работу. Нью-йоркские и чикагские журналы неплохо платили за внимательность и готовность воспользоваться ножницами, когда нужно. Аманда никогда не испытывала недостатка в газетах.
Она спала в спальне на первом этаже. Жила внизу и работала наверху. Она ценила четкое разделение между работой и…
«Какой личной жизнью?»  – спросила она себя снова.
Ее собственный призрак, полупрозрачное отражение в овальном окне, помог ей задать этот вопрос.
Карандашом она отодвинула кружевную занавеску на полукруглом дверном окне. Лак на ногтях еще не высох. Ногти идеальной формы, безупречное покрытие – база и лак. У кого еще было время на такой безупречный маникюр? Только у тех, кто не ходит на свидания.
В окне отражался цвет ее глаз – поразительная васильковая голубизна. Круз сразу обратил на них внимание. Аманда уже забыла Круза.
Всего двадцать девять, но уже много седины в ее кудрявых черных волосах. Семейная черта. Все родственники седели к тридцати годам. Младшая сестра, Дженна, полностью поседела в выпускном классе. Ее волосы густые и здоровые, но полностью белые. Дженну иногда звали Джин, Аманду – Эми. Она ненавидела это имя, но оно приклеилось к ней в начальной школе.
Аманда хорошо училась. А Дженна ходила на свидания.
Каждой из них родители купили по дому. Они жили в районе Рассет Ран и рассчитывали, что дочери поселятся неподалеку. Дженна продала свой, как только оформила документы, взяла наличные и сбежала в Колорадо. Время от времени она звонила из Боулдера, Денвера или других городов. Звонки становились все более редкими. Теперь она связывалась с Амандой, только чтобы поздравить ее с днем рождения. Три последние рождественские семейные встречи Дженна пропустила.
Собственный дом олицетворял надежность и стабильность. У нее были свой задний двор, свое крыльцо, своя подъездная дорожка. Она делала идеальный маникюр. Когда ходила на рынок, почту или в гости к родителям, ее одежда всегда выглядела безупречно. До́ма у нее были работа, книги, камин и горячий чай, чтобы согреться. Кабельное телевидение являлось ее окном во внешний мир. Родители подарили его Аманде на Рождество. Когда она купит машину, первый платеж тоже сделает с помощью родителей.
Ей почти тридцать, и она – старая дева. Иногда казалось, что Дженна была не такой уж безумной. Она мечтала уехать отсюда. С возрастом Аманда поняла, что мечты не всегда совпадают с будущей реальностью. Ей нужно уехать. Осознание этого не придало ей решительности.
В сложившейся ситуации не только ее вина. Она была хороша собой и встречалась с мужчинами. Это началось позже. В то время как школа была закрытым миром, колледж открывал новые горизонты. В нем не было ни группировок, ни иерархии. В колледже все начинали с нуля.
Впервые она переспала с мужчиной в двадцать один. Со следующим только через год. Затем последовали два года беспорядочных связей. А потом она окончила университет.
Почему мужчины такие странные?  Как-то раз она спросила у Дженны после вечернего бренди.
– Потому что люди не всегда соответствуют ролям, которые ты для них придумала, – ответила ей Дженна.
Аманда раздумывала над этим какое-то время. Она любила размышлять. Обдумывать варианты.
Она покраснела и захотела что-нибудь сломать, когда поняла, что ее кровать – ложе старой девы.
Аманда наконец осознала, что дело не в ней. А в Чикаго. Тут очень сложно познакомиться с добрыми, приличными мужчинами.
Особенно в такую собачью погоду.
Она наблюдала за штормом, держа чашку чая в руке. Снег засыпал все вокруг. Миром правила белая мгла. Никаких отличительных черт, никаких деталей. Огромного многоквартирного дома на углу было совсем не видно. Она знала, что он стоит там, весь из красного кирпича. Но сейчас его не разглядеть. Аманда почти поверила в то, что он полностью исчез с лица земли. На его месте – пустота.
Дверное окошко запотело от тепла ее чая.
Родители постоянно спрашивали, с кем она встречается, чем делали только хуже. Этот вопрос противопехотной миной поджидал ее в каждом телефонном звонке, в каждом обычном разговоре. Будь она проклята, если позволит принудить себя выбрать неподходящего партнера. Когда дело доходило до знакомства с родителями, обычно им совершенно не нравился тот, с кем она встречается. Они никогда не простили Аманду за то, что пару лет назад она «потеряла» того, кто пришелся им по душе.
Потеряла. Словно она положила Майкла не в ту папку.
Так началась ложь во спасение. Безобидные выдумки, позволявшие ей не сойти с ума.
Во время разговоров она намекала, что кое с кем встречается, спасибо за беспокойство, и да, он очень хороший. И меняла тему.
Она придумывала подробности воображаемых свиданий и как бы между делом снабжала ими родителей. Ее рассказы звучали правдоподобно.
Из газетных статей, которые Аманда просматривала и отбирала, она знала, насколько важны детали. Кто, что, почему, где, когда и как – ответы на эти вопросы должны содержаться в первом параграфе. Это главный признак качественного репортажа.
В последнее время мать стала требовать больше подробностей. Она все раскладывала по полочкам и никогда ничего не забывала.
В глубине души Аманда боялась стать такой же, как ее мать. Но полная противоположность была не менее опасна.
Воображаемый мужчина Аманды больше не может сохранять анонимность. Скоро мать захочет знать его имя. Аманде придется его придумать.
Она вздрогнула от неожиданности. На крыльце сидел черный кот. Его шерсть покрыта снегом. Наверное, он ее увидел и забрался на крыльцо. Возможно, двигался под толщей снега, скрываясь от бурана, как субмарина прячется от штормовых ветров.
Она впустила его не задумываясь. На улице он погибнет.
Аманда отодвинула задвижку и подняла крюк замка. Она не ожидала, что на улице, вдали от камина, так холодно. Порыв ветра чуть не ударил Аманду в лицо дверью ее собственного дома. Температура воздуха казалась арктической и пугала. Кот мгновенно проскользнул в дом. Аманде пришлось подпереть дверь плечом – ветер не давал закрыть ее. Она переживала о закаленном стекле дверного окна, которое успело покрыться инеем. Если внешняя дверь не выдержит, наступит конец.
Она заперла замок, в надежде, что он выдержит до конца шторма.
Кот расположился у камина и начал ритуальное вылизывание.
– Привет, киска. – Он не видел в женщине угрозу. – Спорим, что ты хочешь есть. – Она дала ему консервированного тунца и немного молока. Кот привел свою шерстку в порядок и замурлыкал, когда она взяла его на руки. Они потерлись носами как эскимосы.
– Думаю, ты захочешь здесь остаться на какое-то время. – Аманда знала, что рассказывают о кошках впустившие их люди.
Это самец. Что-то заставило Аманду заглянуть ему под хвост.
В такой день оставалось только сидеть у огня, закутавшись в одеяло. Без сомнения, ее новый кот разделит с ней теплое гнездышко. Она будет пить чай, смотреть фильмы и читать толстый скучный роман, в котором можно найти имя для воображаемого жениха.
Когда Аманда наткнулась на имя, оно показалось прямолинейным, серьезным, классическим. Американское имя. Нормальное, с налетом академичности в полной форме. Да.
Она задремала на диване с чувством исполненного долга.
Когда проснулась, кот сидел рядом, словно жил с ней всю жизнь.

Камела уснула.
Когда Баш вернулся, они долго и некрасиво ругались из-за событий, произошедших после того, как он уехал из офиса «Рапид О’Графикс». Некоторые подробности Баш предпочел бы опустить. Например, рассказ о Ямайке и судьбе Джонатана. Но Камми не отстанет, пока все не узнает…
Если бы он рассказал ей все без купюр… его жизнь превратилась бы в кислотный кошмар, ведь так?
Камела уснула, и Баш смог вытащить из тайника огромный автоматический пистолет, который достался ему после поединка с Марко. Он спрятал его в чехол для одежды, вместе с двумя тысячами долларов, полученными от Ямайки в «Бездонной чашке», после их разговора.
Боже, какая она находчивая. Ямайка помогла подготовить ему рассказ обо всем, начиная с абсурдных событий в Кенилворт Армс и заканчивая оказанием первой помощи в туалете «Бездонной чашки».

* * *

Пистолет – Auto Ordnance Action Express 41-го калибра, заряженный патронами центрального воспламенения. Смертоносная пушка, оружие гангстеров. Баш приобрел коробку патронов и проводил поздние вечера за работой – проверял детали, заряжал обойму. Чувствовать тяжесть пистолета в руке было приятно.
Ямайка дала ему номер своего автоответчика, но он понимал, что звонить бесполезно. Она уже далеко.
Деньги – плата за то, что Баш помог ей, сказала Ямайка. И за то, что он – друг Джонатана. Баш все еще не разобрался, как это понимать.
– Впервые в жизни я плачу́ мужчине, – рассмеялась она. – Я имею в виду деньги.
Он улыбнулся, потому что не хотел выглядеть глупо. Словно Ямайка ударила его током. Ему было немного не по себе.
Он положил пистолет на кофейный столик и закончил четвертую бутылку «Тихони» за вечер. Было за полночь. В последнее время ему удается проводить так мало времени в одиночестве.
Он сообщил Камеле, что Джонатан уехал. Не оставив записки и не попрощавшись. Чикаго оказался ему не по душе. Камела предположила, что он вернулся в Техас, чтобы помириться с этой женщиной, Амандой, и у Баша не было сил ей возразить.
Он снял Магический шар со стойки для стереосистемы, и тот послал его на хуй.
Баш снова посмотрел на пистолет. Он живо представлял себе мир, в котором у всех есть такие пушки. Раньше его называли «преступным миром».
Он поставил шар на место. Сегодня игрушка его не забавляла.
Баш выпил пиво, за Джонатана. Уже не в первый раз. Хорошее настроение покинуло его.
Он решил потрясти снежный шар, который Джонатан так любил. Но когда пальцы коснулись стекла, Баш решил оставить его в покое.
Снег лежал на дне, погребая под собой скелетики.

Тридцать четыре

Чикаго – ад, а ее машина – красная как кровь.
Ямайка едет по 56-му шоссе на юг со скоростью восемьдесят километров в час. Несмотря на плоскую местность, Чикаго уже исчез из зеркала заднего вида. Он окутан словно саваном очередной метелью, погребальными одеждами города мертвых.
В Миссури ее штрафуют за превышение скорости, но этот штраф тоже остается позади, как смутное воспоминание.
Ямайка – хороший водитель. Она периодически смотрит в зеркало заднего вида, но никогда не оглядывается. Где-то между выхлопной трубой «корвета» и Сисеро  ржавеют в сугробе три пистолета с почти полной обоймой. Весной их скроет трава, и они погрузятся в суглинок. Пройдет больше ста лет, а они не потеряют форму. Их никто никогда не найдет. Ее мощный бросок скрыл это оружие навсегда. Любопытные дети когда-нибудь найдут разбросанные ею пули. Но патроны к тому времени станут безвредны и займут свое место на полках, словно таинственный пиратский клад.
В машине нет оружия и наркотиков. Но Ямайка готова поклясться, что чувствует запах кокаина.
Может, это призрак кокаина играет с ней злую шутку.
Джеффри Холдсворт Чалмерс Тесье дал Ямайке визитку с несколькими телефонными номерами, нацарапанными от руки. Возможно, когда-нибудь, думает она, он что-то говорил о Луизиане и Восточном Техасе, там, на юге. Подходящее для нее направление.
Под ней вся Америка. Она смеется своему отражению.
С каждым километром Ямайка становится дальше. Кристаллы ее чикагской версии опадают на землю.
По дороге ей встречаются города с забавными и старомодными названиями. Метрополис. Маунд Сити. Кайро. Маркед Три. Дальнобойщики в кафе хотят знать, откуда она родом. Служащие мотелей улыбаются, как старина Норман Бейтс, и спрашивают, путешествует ли она одна. Что, такая хорошая девушка?..
Ямайка – вовсе не хорошая девушка. Она бесстрашно принимает душ в одиночестве.
В этом захолустье все такие недотепы. Просто смешно.
Скоро найдут трупы, думает она. Копы будут искать ее и машину, получат ордер на ее арест. Может, завтра. Не стоит продавать автомобиль. Лучше бросить его где-нибудь. Устроить, словно викингу, погребение в каком-нибудь болоте. Завтра. А сейчас нужно оторваться. Иногда можно сбежать от собственных проблем. Обогнать их.
О Джонатане она вспоминает с грустью. Такой славный парень. Заботливый. Все у него было на месте, но он ей не подходил. В невыполненном сценарии есть утешение. Восхитительный вкус отношений, в которых никогда не будет поставлена точка. Джонатан не заслужил того, что с ним произошло, но умер он не просто так. Он пытался что-то сделать, его усилия не были напрасными.
Она не собирается его оплакивать. Он не хотел бы этого.
Интересно, осталась ли в ней его сперма? Маленькая частичка жизни. Ямайка понимает, что к чему, и не рыдает. Лишь тихо плачет под грустные песни на радио. Она имеет на это право.
Время от времени она представляет, что его призрак сидит рядом, в машине.
Что касается Круза, Эмилио убил его, как только он сбежал из Флориды, разве нет? Эмилио прикончил его на расстоянии и потом появился в самый драматичный момент. Рози выбросил Круза из самолета без парашюта. Джонатан пытался помочь, но не смог его спасти. Когда Ямайка впервые увидела его, Круз был уже мертв.
Столько крови. Крузу казалось, что он слышит призрака. Ямайка уверена, что он сам во всем виноват. Кило кокса было ему важнее всего. Она помнит его взгляд, когда они достали кокаин. Взгляд после увиденной бойни в квартире 107. Ненасытный голод в глазах. Ямайка понимает, что тогда рядом с ней была сама смерть.
Смерть притаилась далеко позади, в заснеженном Чикаго. Она терпелива…
Ямайка представляет себе Джонатана на пассажирском сиденье. Его очертания словно ледяная крошка в прозрачном стакане, где не осталось напитка. Эту хрупкую форму удерживает лишь собственное поверхностное натяжение, и, если стакан тряхнуть, лед рассыплется на осколки.
Он смотрит на нее. Просто смотрит.
Рядом с ней остались только его глаза. Зеленые, как у нее. Они тускнеют.
Джеффри Холдсворт Чалмерс Тесье тоже смотрел на нее. В его взгляде не было желания воспользоваться ею, обмануть. Он не жаждал оружия, наркотиков, власти или секса за деньги. В его глазах читалось болезненное недоумение. Решительность, обремененная смятением. Он мечтал о побеге и переменах, которые наделают много шума… Такой шум стирает помехи и позволяет слышать со всей четкостью.
…Этот же взгляд Ямайка видела и у себя. Пришло время в очередной раз сменить имя. Адаптируйся или сожри пулю. Она снова вспоминает о Джонатане и придумывает себе новое имя. Так просто.
Возможно, когда-нибудь она наберет номер Джеффри Холдсворта Чалмерса Тесье. Напугает его до усрачки. Может, ей удастся начать что-то новое после того, как она сгладит острые углы своего побега.
Скоро. Им обоим это нужно.
Луч фар дальнего света прорезает снег. Штраф за превышение скорости в Арканзасе. Еще один.
Она снова заулыбалась. Это последняя улыбка Ямайки. Ее губы все еще кровоточат.
Скоро.
ПРИНЦ СИРКИ  ,
который никогда не проигрывает.
Я хочу, чтобы на моей могиле было написано:
НЕ УМЕР – ПРОСТО ПРИКРЫЛ ГЛАЗА.

Часть, в которой Дэвид благодарит людей

Музыка

Во время работы над «Шахтой» в апреле 1988 года я имел исключительную честь познакомиться с Эдгаром Фрёзе – фронтменом Tangerine Dream – и поблагодарить его за уникальную и сильную музыку, позволившую мне закончить так много проектов. Я хотел бы повторить здесь свои благодарности.
Еще хотелось бы поблагодарить Джеффа Гелба из Radio &amp; Records – за то, что помог мне попасть на все выступления Tangerine Dream в Лос-Анджелесе во время их турне 1988 года; моих иностранных музыкальных кудесников, Клауса Бешомера (Германия) и Элвина Буна (Голландия); Лонна Френда из журнала RIP – за диски Butthole Surfers, D.R.I. и Тима Мерфи – за атмосферные записи групп, о которых вы даже не слышали, поверьте.
Отдельное спасибо Крейгу Спектору – за запись ‘Kong #1’ и Ларри Рэпчаку из Лирической оперы Чикаго – за записи его собственных композиций «Радужный мост» и «Мистическая прогулка».

Слова

Я выражаю многочисленные и оглушительные благодарности Splat Pack, Джесси Хорстинг, сотрудникам журнала Midnight Graffiti и книжного магазина Outer Limits (где Джесс организовала первую автограф-сессию представителей жанра сплаттерпанк вместо отмененной из-за землетрясения в Сан-Франциско), Нэнси Кушинг-Джонс, Лори Родичу, Майклу Манну, Эллен Датлоу, Бет Гвинн, Брайану Кингу и Стюарту Суизи с радиостанции AMOK, Р. С. Хаджи – за эрудицию; Джону Лестеру – за черепа; Джону Сколери, Грегу Готу, Майклу Рапопорту, Лоррейн Хауэлл из телепередачи «Говорят что…», Джону Стэнли, Джули Мэнфулл, Джо Флетчер, Деборе Бил, Дебре Ричардсон, Роберту и Элли Блох, Стивену Джонсу, Филипу Натмену, Дэвиду Саттону, Джону Гилберту, Лидии Марано и художественным обложкам книжного магазина Dangerous Visions, Шелдону Макартуру из магазина The Mysterious Bookshop, книжному магазину Skipp Religious Bookstore, Марку Волману/Говарду Кайлану/Джо Стефлко (еще как! ) и достопочтенному мистеру По.
Особые благодарности – Мелиссе Сингер, Анне Мэджи, Элеонор Лэнг и Тому Доэрти из издательства TOR Books.
«Шахта» никогда не получилась бы без поддержки и помощи чемпионов редактуры и паладинов издательского бизнеса: Джима и Элизабет Трупин, Джона Джэрролда, Абнера Штейна, Гари Голдштейна, Тома Дюпри, Пита Шнейдера, Тони Ганги и Майка Чилионе. В виде рассказа «Шахта» обрела свой дом с помощью Даррелла Швайцера, Джона Бетанкура и Джорджа Скизерса из журнала Weird Tales в специальном выпуске, посвященном моему творчеству, за что я им премного благодарен.
Эта книга также посвящается Крейгу, Джо, Лизе, Мику, Дженис и Ричарду Кристиану – с моей благодарностью и любовью за то, что они есть.

Д. Дж. Ш. 
Пятница, 13-е 
Июль, 1990